– Лева провел в больнице три недели. Потом пожал руку Йосе, хирургу, который его оперировал, и ушел. Куда? Никто не знал. Как приехал – в Йосиной одежде, так и уехал. Ко мне приходила его жена – очень неприятная женщина. Она считала, что я Левина любовница. Одна из многих. И никак не могла поверить в то, что я – адвокат. Лева ей про меня ничего не рассказывал. С ее слов я узнала, что Лев Аркадьевич исчез. И как ему это удалось – одному богу известно. Дома он так и не появился. Даже не позвонил. Жена хотела узнать, что случилось, ждать ли ей мужа и есть ли у меня его новый адрес. Еще ее интересовали деньги. Я сказала, что их нет. Я не врала – от его денег, этого забитого купюрами кейса, ничего и не осталось. Даже мне на гонорар. Так что Лева опять оказался прав, когда говорил, что не сможет со мной расплатиться. Он утверждал, что про меня никто не знает. Оказалось, знают. Приезжали люди и просили конкретную сумму. Я не спрашивала, кто они и на что нужны деньги – просто отдавала. И знаешь, что удивительно. Когда Левин кейс опустел, ходоки перестали появляться. Как будто знали, сколько именно Лева оставил.

Я на него злилась. Он ведь даже не позвонил, не попрощался. Мне-то он мог сказать, куда едет и что с ним. Вообще-то я за него волновалась.

– Почему ты с ним не захотела разговаривать?

– Не знаю. Не хотела услышать, что он умирает. Для меня он остался живым – таким, какой сидел у нас в ванной под старой простыней и ждал, когда подействует хна.

Сейчас я могу сказать – мы с мамой жили вполне достойно. Не шиковали, но и не голодали. На отдых копили, на крупные покупки тоже. Я знала, что такое «аванс», «одолжить до зарплаты», «давай куклу купим тебе в следующем месяце». Если я говорила, что мне кто-то не нравится из людей, которые появляются в нашем доме, мама спокойно отвечала: «Мне тоже не нравится, но других клиентов у меня сейчас нет».

Тогда же, в раннем детстве, я очень отчетливо осознала – есть люди, которые тебе не просто не нравятся, а которых ты ненавидишь. Вот человек еще слова не успел сказать, а ты его уже на дух не переносишь. Тетя Настя была из таких. Я ее просто терпеть не могла, но не могла объяснить, за что именно. Вот сразу за все. Мне не нравились ее голос, замечания, манерность. Даже ее лицо казалось ужасно неприятным. И я не понимала, как мама может ей улыбаться, варить кофе. «Ты лицемерка», – однажды заявила я маме. «Да, – не стала спорить она, – лицемерка. Это моя работа. Мне за нее деньги платят». Когда к нам приходила тетя Настя, маме не приходилось выгонять меня из кухни – я уходила сама.

Тетя Настя, напротив, очень хорошо ко мне относилась и всячески это подчеркивала. Заглядывала в комнату и начинала «общаться»: «А что это у тебя кукла такая некрасивая? Вот когда я была маленькой, я своим куклам сама платья шила. А ты не умеешь? Девочка должна уметь шить. И вышивать. Я, например, очень красиво вышиваю крестиком. Почему ты с распущенными волосами ходишь? Разве не умеешь заплетаться? Вот у меня в твоем возрасте были очень длинные волосы и я сама заплеталась». По всему выходило, что тетя Настя была просто образцом для подражания, а я ошибкой природы, а не девочкой. Еще тетя Настя любила стихи и не упускала случая показать, как она умеет декламировать. Она закрывала глаза и читала тоненьким голоском, протяжно. Если бы она пальцем по стеклу водила, и то было бы приятнее. Поскольку мама не готова была ее слушать, сославшись на срочное исковое, которое ей нужно напечатать, то все тети-Настины выступления приходились на мою долю. А еще она считала себя поэтессой. Естественно, гениальной – как же иначе. С ее слов, уж не хуже Ахматовой. А в чем-то даже лучше. И я была ее первым слушателем. Ее совсем не волновал тот факт, что я в силу возраста не смогу по достоинству оценить качество виршей. Она была убеждена, что ребенок – лучший слушатель, поскольку все дети связаны с космосом, со Вселенной. Себя тетя Настя тоже считала связанной с космосом.

– А какие стихи я писала в пятнадцать лет! – восклицала она. – Иногда перечитываю и не верю, что это я написала. Прямо до слез!

Надо ли говорить, что благодаря тете Насте поэзию я разлюбила, поскольку этот жанр у меня ассоциировался именно с ней. И даже мама не могла меня заставить выучить стихи из школьной программы.

И ладно бы тетя Настя просто читала мне произведения собственного сочинения. Она еще упрекала маму в том, что та совершенно не занимается моим воспитанием. К этим упрекам мама уже привыкла. Но тетя Настя на этом не остановилась:

– Оля, у Маши очень плохо с памятью. Тебе стоит показать ее врачу. Она ничего не может запомнить! Даже легкое четверостишие!

Да, с памятью у меня всегда было плохо. Я помнила ощущения, запах книги, жирное пятно на пятнадцатой странице, оторванный корешок, штемпель библиотеки. Но очень плохо запоминала сам текст. Тетя Настя считала своим долгом привить мне тягу к поэзии и развить мою память:

– Маша, это же Барто! Продолжи строчку!

Эта игра, в которую тетя Настя любила играть, доводила меня до бешенства и приступа головной боли. Она начинала строчку из детского стишка, а я должна была продолжить. Через час я начинала плакать, поскольку других способов воздействия на тетю Настю не было.

– Бедная девочка, симпатичная, но глупенькая, – жалела она меня.

Мне было все равно – пусть она считает меня глупой, но только оставит в покое. Я даже научилась изображать легкую степень дебилизма, разве что слюну не пускала, чтобы эта неприятная женщина отлепилась от меня. Хотя нет, даже изображать ничего не требовалось – на тети-Настин голос у меня включался рефлекс – я ее не слышала. Как будто в голове переключался тумблер – раз, и все. Я под водой, а тетя Настя где-то сверху булькает.

– Ненавижу твою тетю Настю! Пусть она к нам больше не приходит! Зачем ты для нее работаешь? – не выдержала я как-то.

– Вот зачем, – спокойно сказала мама и показала кивком на сумку, которая стояла в углу кухни.

Любовь к высокому искусству, поэтическим образам, строфам и ямбам сочеталась у тети Насти с вполне прозаической профессией – она была товароведом в универмаге. В сумке лежали туфли, отрезы ткани, полотенца, постельное белье.

– И зачем нам это? – удивилась я, поскольку ничего подходящего для себя в сумке не нашла.