За Дарницким мостом, на пустырях Корчеватого, послышалась перестрелка. Она вспыхнула, как хворост, облитый бензином, и сразу усилилась — перешла в бой.

Мажирин велел шоферу ехать быстрей. Регулировщики, издали заметив «эмку» комдива, давали ей зеленый свет.

Блеснул первый солнечный луч, когда «эмка», пролетев по Цепному мосту, свернула на песчаную дорогу и скрылась в лозах. Мажирин снова был на своем КП. Комиссар и начальник штаба поджидали его в блиндаже.

— Мы здесь тревожились, Федор. По улицам Киева вражеские танки разгуливают.

— Один из них «эмку» обстрелял. Но Иван Бугай не растерялся… — Комдив повесил на гвоздь фуражку и добавил: — Давайте, товарищи, подумаем, как нам быть… Слышите, немцы рвутся к мостам. — Он сел на лавку и рассказал о своей встрече с наркомом.

Мажирин был донским казаком-чоновцем и от отца — уроженца Березовской станицы — унаследовал выдержку и спокойствие воина. Комдив был молод, сероглаз и, как заправский казак, носил пышный чуб.

Напротив Мажирина за столиком попыхивал самокруткой комиссар дивизии Павел Коновалов. Его смуглое лицо было напряженным. Широкие черные брови сошлись у переносицы. Он о чем-то думал, положив на оперативную карту большие крепкие кулаки. В юности Коновалов работал молотобойцем на Балтийском заводе, и во всей дивизии не было человека, который смог бы помериться с ним силой — дальше толкнуть ядро, метнуть диск или ловко подбросить и поймать на лету двухпудовую гирю.

Рядом с Коноваловым сидел худощавый, быстрый, энергичный начальник штаба Руднев. Он командовал эскадроном в Первой Конной армии, и за отвагу ВЦИК наградил его орденом Красного Знамени. Руднев гордился этой наградой и носил орден по-буденновски — из-под эмали чуть виднелась кайма красного шелка и внизу красовался маленький бантик.

Начальник штаба пригладил ладонью непокорные рыжие вихры и сказал:

— Пока вы, товарищ комдив, находились в городе, наше положение значительно ухудшилось. Вагин вместе с моряками Пинской флотилии в тяжелых условиях отступает на Борисполь. Противник преследует его по пятам. Силы там, конечно, не равные, и фашистские танки могут вырваться вперед. Я попытался связаться со штабом армии и попросить подкрепление, но он уже на колесах.

— Командарм приказал зенитным батареям сняться с позиций. На рассвете они ушли. У нас осталось четыре орудия. Вот и все артиллерийское прикрытие, — вставил комиссар.

— На правом берегу Днепра наши заслоны вооружены только станковыми пулеметами — оказать серьезное сопротивление вражеским танкам они не смогут. Нам надо быть начеку: немцы — мастера пристраиваться к чужим колоннам. Вспомните Окуниновский мост на Днепре. Там гитлеровские танки появились вместе с нашими подводами и грузовиками. Все спуталось, перемешалось, пошла неразбериха, и подрывники не успели взорвать мост. — Начштаба прислушался к перестрелке. — Да… наседают.

— Признаться, я все время думаю о подрывниках майора Малявкина… Как они сработают? — снова вставил комиссар.

— Они не подвели нас на Припяти и Тетереве. Здесь тоже сработают. В железнодорожном батальоне надежные минеры. Сейчас мы должны побыстрей пропустить колонны, прекратить на мостах всякое движение и действовать по обстановке, — сказал Мажирин.

В десять часов утра регулировщики и часовые покинули все мосты. Был жаркий, безветренный сентябрьский день. Мажирин в бинокль осматривал днепровские кручи. В пожелтевших каштановых парках дозоры флажками подавали сигналы. Наши части с боями отходили к Днепру. Гитлеровцы приближались к мостам. Внизу, под кручами, река покачивала флотилию лодок, приготовленную саперами для отступающих войск.

Мажирин с удивлением посматривал на притихшие мосты. Почти три месяца он прислушивался к ним. Война отзывалась на железобетонных громадинах каким-то особым эхом. Перестук колес, гудки паровозов и скрип тормозов — все имело свой ритм, свои тайные голоса, и по ним он мог даже определить: успех или вновь неудача на фронте. Мосты, не знавшие круглые сутки покоя, вдруг опустели и, словно вместе со своей тенью, погрузились в омуты Днепра.

Подрывники ждали сигнала комдива, но он все еще медлил… Может быть, в последнюю минуту изменится обстановка? Придет шифрованная радиограмма с новыми, дополнительными распоряжениями? У нас имеются резервные силы! Они где-то близко, на подходе… С болью в душе он продолжал посматривать на мосты. Днепр казался сонным, нежно-серебристым. Он медленно нес свои воды. Вдали, на Трухановом острове, одиноко зеленела гряда кучерявых верб.

— Пора, Федор… Ты слышишь, как заливаются пулеметы?!

— Слышу…

— Давай приказ. Время пришло. Дозоры на кручах тревогу бьют. Теперь медлить нельзя. — Коновалов спустился к реке, снял каску. — Попьем на прощание водицы, чтоб снова увидеть Днепр.

Комиссар и комдив стояли на берегу, черпая касками воду. Потом они поднялись по тропинке на песчаный бугор и, прислушиваясь к перестрелке, вошли в блиндаж.

— Дайте зеленую! — Мажирин мельком взглянул на часы. «Как незаметно промелькнуло время. Ровно два. Все кончено», — подумал он.

— Есть, зеленую, товарищ комдив! — Молоденький лейтенант схватил ракетницу и, взбегая по дощатым ступенькам, зацокал железными подковками.

Мажирин приблизился к амбразуре. Высоко в небе сверкнула зеленая россыпь огней и превратилась в струистый белесый дымок. В ответ над Цепным мостом взлетела красная ракета.

— Все готово, товарищ комдив. Можно начинать? — спросил молоденький лейтенант, спускаясь в блиндаж.

— Да, можно…

Лейтенант подошел к столику, на котором стояла подрывная электрическая машинка. Она напоминала маленький телефонный аппарат. Лейтенант взялся за никелированную ручку и, застыв, невольно взглянул на комдива.