— Он должен был либо сам взять у деда книгу, либо знает, где она побывала, — зачастила она в трубку. — В любом случае это свидетель.

— Я сейчас приеду, — строго сказал Никита. — Говори, где ты.

— На улице Гоголя. Возле старого барака недалеко от магазина «Уют». Дед к нему направился.

— Буду минут через двадцать, а ты докладывай, если куда-то свернете. Только не суйся никуда! — быстро приказал Никита и отключился.

Саша убрала телефон в сумку и огляделась. Пока она говорила с Никитой, старик исчез где-то в запущенном дворе полуразрушенного бревенчатого здания, зиявшего пустыми проемами дверей и окон. Недолго думая, Саша направилась к ближнему подъезду. Лавируя между кучами хлама, она подошла к крыльцу с прогнившими ступенями и снова огляделась. Узкая, едва заметная в траве тропинка вела к дыре в покосившемся заборе.

И куда теперь?

Саша поежилась, решая, двинуться ли на поиски Соколова или дождаться Никиту. За то время, пока Шмелев доберется до места, старик вполне способен исчезнуть навсегда, а если успеет еще и выпить, то не факт, что найдется впоследствии.

Дом показался более перспективным для поисков. Рядом с подъездом валялись битые бутылки, банки, куски штукатурки, старых обоев и ветхое тряпье. Саша подумала, что ничего страшного не случится, если она заглянет сначала внутрь дома, а затем пройдет по тропинке к забору. Она крадучись, по ступенькам крыльца вошла в подъезд, стараясь не наступать на битое стекло.

В подъезде было прохладно и сыро. Сильно воняло кошками, плесенью и гнилыми тряпками. Вверх уходила лестница с разбитыми перилами. Налево виднелась дверь, висевшая на одной петле. Она вела в одну из квартир. А справа все пространство было завалено досками и кусками шифера. Саша запоздало подумала, что соваться сюда явно не стоило, попятилась в сторону светлого пятна — выхода из подъезда, но выбраться наружу не успела.

Откуда-то из-за досок к ней метнулась человеческая фигура. Саша отпрянула назад, запнулась за кирпич и едва не упала.

— Стой, где стоишь! — приказал дребезжащий тенорок.

Саша поняла, что перед ней Соколов. Но куда только исчезли его приветливость и интеллигентность? В руках дед сжимал кусок ржавой арматуры, а глаза его полыхали такой лютой ненавистью, что Саша замерла возле стены. Ее словно парализовало от страха, хотя до выхода было рукой подать и она вполне могла бы выскочить из подъезда.

Кто бы мог подумать, что престарелый алкаш, вонючий и немощный, на своей территории окажется быстрым и хватким, как кошка. Он ловко оттеснил Сашу в глубь подъезда, обхватил ее одной рукой, а второй прижал к горлу что-то острое и приказал:

— Не дергайся, песья кровь! — И угрожающе добавил: — А то прирежу!

В глазах старика плескалось, билось безумие. Саша испугалась, как никогда в жизни.

— Что вы? Что вы делаете? Я кричать буду, — прошептала она.

Но крикнуть вряд ли удалось бы. Даже от легкого движения губ острый край впился в кожу, и она почувствовала саднящую боль от пореза.

— Заткнись, падла! — старик осклабился, обнажив гнилые пеньки вместо зубов. — Кричать она будет! Можно подумать, я позволю!

Старик убрал лезвие и придвинулся ближе. От него страшно воняло. Саша пыталась задержать дыхание, но не могла ж она не дышать вовсе? Поэтому только зажмурилась, лихорадочно повторяя про себя: не двигаться, не дышать, молчать!

Где-то вдали шумели машины, гудел город, сновали по своим делам прохожие, но тут, в сырых холодных стенах заброшенного дома, казалось, что она погребена в старом склепе и нет ни малейшей надежды на спасение. В развалинах дома не было никого и ничего, кроме завалов мусора, гнилых досок, битого кирпича, тряпья да старого тюфяка под лестницей, видно, Соколов здесь ночевал, а может, кто из его приятелей, столь же отвратительных бродяг.

— Умная нашлась! Шпионка, мать твою! — гнусно захихикал Соколов. — Да я тебя сразу срисовал, как только за мной поперлась. И ведь даже не пряталась. Вся в деда, тварь!

Его последние слова оглушили, как пощечина. Саша вытаращила глаза, не веря своим ушам.

Вся в деда? Что такое? Неужели послышалось?

— Чего уставилась? — криво усмехнулся Соколов. — Вымахала, конечно, не узнать сразу. Кабы не глазищи, какими на книжонку смотрела… Ты ж, паскудина, у меня на коленях когда-то сидела, конфеты клянчила! Забыла, да? А я вот помню, хоть и стар стал совсем.

Саша нахмурилась. В самых дальних глубинах памяти, на самых ее задворках не возникло ничего, что помогло бы вспомнить Соколова, хотя предание, как она малышкой выпрашивала конфеты у деда с бабушкой, естественно, вспоминали на каждом семейном собрании. Маленькая Саша, выкушав отведенный бабушкой лимит, продолжала выпрашивать еще и еще и не отставала, пока та не сдавалась.

Саша получала и предпоследнюю, последнюю, и самую последнюю конфету, затем вмешивался дед, и сладости на короткое время становились табу. Но и он порой тайком совал внучке конфеты, сохраняя при этом очень строгое лицо.