Соколов не выдержал, вскочил со скамейки, бешено сверкнул глазами и заверещал, да так, что мурашки побежали по коже, и Саша передернулась от отвращения. Это был уже не жалкий оборванец с засохшими подтеками крови на физиономии, а сгусток злобы, который орал, брызгал слюной и корчился перед ними в безумном исступлении.

— Что вы мне втюхиваете? Ни на кого я не нападал, ничего не крал! Иуды паскудные! Бутылки собирал в мусорке и услышал про Федора! Так что не надо мне баки заливать! Я — одинокий пенсионер, инвалид и права свои знаю! Я жаловаться буду! Президенту! В Гаагу!

— Вот и чудненько! — обрадовался Миронов и подмигнул Саше. — Наряд вызывать? Щас поедем в ясельки, там и накатаешь заяву на злого дядьку, который тебя обидел. Ну? Пошел!

Саша совершенно верно поняла взгляд Миронова, поэтому ринулась вперед и заслонила собой старика.

— Постойте, Кирилл, не так быстро! Послушайте, Александр Антонович, я не буду заявление писать, если вы все расскажете! Только честно! Поймите, это очень важно! И для вас, и для нас!

Соколов вновь присел на скамью, снизу вверх оглядел с опаской мрачные физиономии Миронова и Никиты и затем с неохотой произнес:

— Что тут особо рассказывать? Все просто, как три копейки! Федора я всю жизнь знал. В одной песочнице выросли. Учились, за одной партой сидели и даже за одной девушкой, было такое, приударили. Только Федька пошустрее оказался. Она его выбрала, а после и замуж вышла.

— Вы ухаживали за моей бабушкой? — изумилась Саша.

В бабушкиных воспоминаниях подобных ухажеров не возникало, разве что боксер-чемпион промелькнул и лишь оттого, что ударом кулака снес входную дверь, когда огорчился ее отказом выйти за него замуж. Но Соколов на боксера не походил категорически.

— Нет! — покачал головой Соколов и поразил ответом еще больше. — За первой Федькиной женой! Ладой, Ладушкой! Красавица была, страсть! Федька ее быстро уломал. Он ведь в молодости орлом был, девки за ним толпой бегали. Только не пожилось им с Ладой. Ушла она от него года через три или четыре!

— Так ты за Ладу его возненавидел? — поинтересовался Никита и почему-то покосился на Сашу.

Но дед тоже смотрел на Сашу и на вопрос Никиты не обратил внимания. Губы его презрительно кривились.

— Небось любила деда? Он тебя точно любил. Всем хвастался, какая славная внучка у него растет, другим не чета! А знаешь ли, девонька, что дедуля твой, псина гэбэшная, ради целей своих никого не жалел. Довелось бы по крови пройти, прошел бы, не раздумывая.

Саша отшатнулась, будто ее ударили.

— Что? — с глупым видом переспросила она. — Гэбэшная? Вы что-то перепутали! Дед всегда ученым был! Известным, кстати!

Соколов ухмыльнулся. Сашины слова, похоже, доставили ему удовольствие.

— Деточка, а ты в курсе, как твой дедулька карьеру строил? Не знаешь, так меня спроси, дядю Сашу Соколова. А я тебе отвечу. На гнуси всякой и построил. Его, милая, еще в институте завербовали. А уж он служил с охотой, потому как по молодости идейным был, а после умишка поднабрался и начал топить всех, кто ему неугоден был. И кандидатскую, и докторскую диссертацию защитил с первого раза, думаешь, от ума великого? Хрен вам, дорогуша! Я тему, как сейчас, помню: «Распространение идей марксизма на юге Сибири в конце XIX — начале XX века». А почему помню? Потому что я ее писал. Я, а не он! Его на тот момент совсем другие вещи интересовали. А заплатил он хорошо по тем временам и за труд, и за молчание.

— Какие вещи его интересовали? — быстро спросил Никита.

Соколов бросил на него косой взгляд и неохотно промямлил:

— Того не помню. Дело давнее, и не посвящал он никого особо. Одно скажу, все знали: против Феди попрешь, сотрет в пыль и развеет по ветру. Потому и не связывались, что опасались. Аспирантуру мы в одно время окончили. После нее в университете преподавали. Он — «Историю КПСС», я — «Исторический материализм». А года через три встал перед руководством вопрос, кого в Польшу на симпозиум отправить. Меня за границу не выпустили. И поехал Федька с моими наработками защищать честь Родины. А почему? Хотите узнать?

— Хотим! — буркнул Никита.

— Меня пинком под зад из университета выдворили, — вздохнул Соколов, — за связь с иностранкой. Она как раз из Польши была. Малгоша, красавица, вполне благонадежная, в аспирантуре по обмену училась… Кто знал, что нельзя без согласования влюбляться? Бывало, глянет на меня и скажет: «Pan Aleksander, a czy nie na spacer my w parku?» Любила она в нашем парке гулять. А у меня, как ее голосок услышу, сердце замирало. Вот вам и любовь! Угадайте, кто донес? Федя постарался. Ковалевский.