одного корабля не может послать по морям наше Советское правительство.

А из газет видно, что кораблик с хлебом доставил бы много радости

Москве и Петрограду... Ой, круто приходится там населению! Восьмушка -

тонкий ломтик хлеба - на два дня.

И в это же самое время в захваченных у нас гаванях большое

оживление: с шумом и грохотом там разгружаются корабли под

американским флагом. Корабли беспрестанно подвозят оружие: для

Деникина, Юденича и больше всего - для Колчака. Колчак со своими

бандитами захватил уже всю Сибирь, дошел до Волги. Теперь, как слышно,

ему от его хозяев приказ вышел: идти походом на Москву и сокрушить

Советскую власть.

А у наших бойцов такое соображение, что Колчак хоть и морской

адмирал, а в волжской водичке захлебнется. Потому что это наша русская

народная река и не станет держать она на своей воде продажных тварей,

изменников Родины.

Не выйдет, господа империалисты! Но все-таки советскому солдату

полагается быть начеку... Где же тут думать о доме да проситься на

побывку!

Я не стал даже и подавать докладную. Решил не ездить в Питер, а

сел и написал батьке длинное письмо. Написал, вижу - и еще надо

писать, одним письмом в Питер не обойтись. И соседям надо написать, и

товарищам. Не напишешь - обидятся. Я и принялся за письма.

Сижу я как-то вечером, входит комвзвода:

– Завтра вам явиться к начальнику политотдела.

"Что, - думаю, - такое? Зачем вдруг я понадобился начпобригу? Дел

у меня с ним не бывало никаких..."

Пришло утро. Отправляюсь в штаб.

Политотдельская комната полна народу. Шумно, накурено. Я

протискался вперед. Выдавали газеты, и вместе с красноармейцами у всех

столов толпились рабочие. Свежие номера "Правды", "Бедноты",

"Известий" переходили из рук в руки. А красноармейцы брали газеты

пачками и укладывали в холщовые наплечные сумки - это были наши ротные

и взводные "громкочтецы".

Тут же в толпе я увидел начальника политотдела. Иван Лаврентьич

был чисто выбрит, обрил даже голову, и от этого его рыжие усы сразу

стали выглядеть пышнее и как бы даже удлинились. На груди у Ивана

Лаврентьича сверкала новенькая звездочка из красных стекляшек.

Я оправил на себе гимнастерку и подошел к нему.

Он стоял с плотником. Плотник, что-то объясняя, водил аршином по

голой стене. Иван Лаврентьич глядел на него исподлобья и покручивал

свой пышный ус.

– Ладно, делай, - сказал он плотнику.
– Да гляди, чтобы полки как

следует были. Не тяп-ляп!

И повел меня к своему столу.

– Ты что же это, грамотей? - сказал он, разыскивая стул, чтобы

сесть. - Мы тут библиотеку налаживаем, людей не хватает, книг целый

воз, а нет того, чтобы прийти в политотдел да помочь!

Я, ни слова не говоря, засучил рукава и шагнул в угол, заваленный

старыми и новыми книгами. Там уже ворошились два-три бойца.

– Обожди-ка, обожди, - удержал меня Иван Лаврентьич, - тут я

найду кого поставить. А для тебя вот что. Ты ведь техник?

– Техник, - сказал я.

Иван Лаврентьич взял перо и что-то написал на клочке бумаги.

Потом передал записку через стол делопроизводителю:

– В приказ! Сапера Медникова Илью зачислить временно по

политотделу.

– Ну, а теперь давай поговорим. - Иван Лаврентьич опять поискал

свой стул среди толпившихся людей и, не найдя стула, присел на краешек

стола. - Вот что, - сказал он, усевшись.
– В городе есть типография.

Какая она, сам посмотришь. Словом, надо, чтобы газету печатала...

Тут нас среди разговора перебили. Ивана Лаврентьича вызвали к

телефону, и не успел он и от стола отойти, как его со всех сторон

тесно обступили. Начпобриг махнул мне рукой: дескать, кончен разговор.

– Понял, что надо-то? - крикнул он мне уже с другого конца

комнаты.
– Три дня тебе сроку, а на четвертый чтоб выходила газета.

– Есть!

И пустился я исполнять приказание...

Типография в Проскурове была, и рабочие-типографщики уже знали,