Казалось, мгновение - и послышится топот копыт, потом, на полном

скаку, присев на задние ноги, замрет взмыленная лошадь. Ее подхватит

под уздцы караульный солдат, отведет к коновязи, а всадник в

запыленном мундире и кивере, выпрыгнув из седла, кинется с пакетом

вверх по широкой лестнице в царские покои... И опять топот копыт, и

опять - курьер за курьером, курьер за курьером... "Тридцать тысяч

курьеров!" - пришло на ум Сергею, и он рассмеялся.

– Ты о чем это?
– лениво спросил матрос.

– Да так... Просто вспомнилось, что Гоголь - гениальный писатель.

Однако к делу: куда теперь? Или это все?

Матрос усмехнулся:

– Почему все? Теперь у нас с тобой по курсу Висячий царицын сад.

Сходил куда-то и привел почтенных лет человека, который

недовольно позевывал - явно от прерванного сна. Одет он был вызывающе

небрежно: дырявая безрукавка, из ботинок вываливаются портянки, но на

голове фуражка с кокардой, повязанная башлыком: смотрите, мол, каким

несчастным меня, чиновника, сделали большевики!

Ржаво проскрипела врезанная в полотно ворот калитка - и Домокуров

с матросом очутились в слепящей темноте.

Застойный воздух. Пыль с древесным запахом - признак усердной и

вольготной работы жука-точильщика.

Но вот в непроглядном мраке Сергей уловил какое-то мерцание.

Вгляделся - и перед ним стали вырисовываться старинные экипажи с

жирной, густой позолотой. Целые дома на колесах.

Домокуров и моряк пробирались где в рост, где ползком, обшаривая

пол, стены, не оставляя без внимания ни одного экипажа, в каждом

подозревая замаскированный броневик.

Напоследок остановились перед каретой-двуколкой. На черной

лакированной поверхности ее еще переливался зеркальный блеск. А в боку

– дыра с вывороченной белесой щепой...

В неумолчной воркотне смотрителя зазвучали скорбные ноты. Это

была карета Александра Второго. Народоволец Игнатий Гриневицкий в 1881

году метнул в нее бомбу и казнил царя. Ценою собственной жизни.

Но вот кладбище экипажей позади...

– Ну? - ядовито спросил Домокуров. - Что скажешь теперь, моряк?

Куда же девался броневик?

– А ты петухом не наскакивай, - сказал матрос. - Я ведь не

утверждал, что он именно здесь, в достоверности. А догадку проверить

не мешало. Иль не так?

Расстались невесело.

x x x

Возвратился Домокуров в музей. В зале, как всегда, посетители.

Глядит - у одного из них тетрадь в твердых корочках. "Забыл убрать", -

подосадовал он на себя. В эту тетрадь он записывал беседы с ветеранами

революции и различные факты из революционного прошлого Петрограда и

страны. Все это он старался использовать в экспозициях.

Но тетрадь сама по себе еще не экспозиция, и Домокуров,

извинившись перед любознательным посетителем, который перелистывал

тетрадь, представился: "Сотрудник музея" и протянул руку за тетрадью.

Но посетитель руку отстранил, повернулся на голос - и Домокуров

оказался перед крупным плечистым человеком. При взгляде на него Сергей

невольно подумал: "Видать, не вывелись еще Ильи Муромцы, рождаются и

нынче".

Богатырь, добродушно улыбнувшись, отдал тетрадь:

– Не дочитал я, тут про наш "Красный треугольник", может,

расскажешь.

Присели. Богатыря заинтересовало прогремевшее на весь Питер

событие перед революцией. Сам он на заводе только с двадцатого.

Сейчас в подвалах "Красного треугольника" хранятся запасы сырья,

а тогда...

Ослизлый каменный пол, лежат как попало на соломе женщины.

Некоторые из них еще стонут и корчатся. Толпятся родственники, кладут

пятаки в провалы глаз и накрывают лица мертвых платками. Крики, плач,

бессвязные причитания...

Но вот какой-то человек со строгим лицом коротко взмахивает

руками. Еще раз взмахивает - это приказ, требование... Он затягивает

молитву, и вот уже люди крестятся и нестройно поют хором: "Да будет

воля твоя, да приидет царствие твое..." Но и в словах смирения перед