набок и даже опрокидываться...

Домокуров предпочел постоять.

– Сейчас покажу вам чертеж... - Сергей Александрович в раздумье

обхватил пальцами подбородок. От, этого холеные усы его несколько

приподнялись и приобрели сходство со стрелкой компаса. - Гм, гм, где

же он у меня?

В углу буфет. Сквозь мутные, непромытые стекла виднелась посуда:

черепки и банки с красками, лаками, какими-то наполовину усохшими

жидкостями.

– Видимо, он здесь!
– И Сергей Александрович решительно шагнул к

буфету. Распахнул нижние филенчатые дверцы, но тут же, спохватившись,

выставил вперед колено, потому что наружу комом поползло измазанное в

красках тряпье.

Сергей Александрович захлопнул дверцу и некоторое время

конфузливо отряхивался от пыли. Буфет был в углу налево, теперь он

шагнул в угол направо, к этажерке. Тут громоздились в изобилии

какие-то гроссбухи, клочьями висели на них обветшалые кожаные корешки.

Это были отслужившие свое и выбракованные партитуры опер.

– Из Мариинского театра, - проворчал скульптор. - Валят мне

всякий хлам...

Он расшевелил бумажные залежи, и с этажерки начали соскальзывать

на пол легкие рулончики. Каждый из них мог быть чертежом.

Нет, не то, все не то!

А в дверь стучались. Все настойчивее. Евсеева требовали в

декорационный зал.

Пришлось прервать поиски.

Сергей Александрович извинился, сложив крестом руки на груди:

мол, я не властен над собой - и резво поспешил к двери.

– Я только на минуту. В чем-то запутались живописцы...

x x x

Домокуров прождал полчаса. Попробовал дверь - заперта.

– Нет, не пущу... Нет, нет!
– запротестовал скульптор, удерживая

Домокурова.
– Куда вы? Чертеж отыщется обязательно!

Но у Домокурова уже отпал интерес к чертежу: что в нем, в листе

бумаги? Факт установлен, исторический броневик был с пулеметными

щитками, и эту примету можно со слов скульптора записать в паспорт.

Первая примета!

– Спасибо вам, Сергей Александрович!

– Вы о чертеже? - не понял тот и добавил рассеянно: - Отыщется,

отыщется, некуда ему деться... Чертеж - это мелочь. Я вам покажу

кое-что позначительнее...

И он бережно выставил на стол скульптуру под чехлом - маленькую,

размером она не превышала настольную лампу. Снял чехольчик и отступил

на шаг: глядите, мол.

Домокуров всмотрелся:

– Ленин!

Глиняная, серо-зеленого цвета статуэтка, необожженная и кое-где

уже скрошившаяся. Но как выразителен образ Владимира Ильича!

Оба теперь сидели на одном стуле, плечом к плечу. Скульптор

задумчиво поворачивал статуэтку то одной стороной, то другой.

И скупо, как бы через силу, время от времени произносил два-три

слова.

Он, Евсеев, ночью потянулся к глине... Это была самая глухая,

траурная ночь над Советской страной. Люди плакали. Сил не было

заснуть.

"Как же мы проснемся наутро без Ленина?" Эта мысль не умещалась

ни у кого в голове...

– А я лепил... - прошептал Евсеев. - Это было мое надгробное

слово Ильичу.

Скульптор поднялся.

– А теперь взгляните на этюд отсюда. Вот в этом ракурсе.

Домокуров, встав со стула, посмотрел из-под руки скульптора, и в

статуэтке внезапно открылись ему новые черты.

– Сергей Александрович, а ведь статуэтка мне знакома. Где я мог

ее видеть?

Евсеев улыбнулся:

– Не скажу. Догадайтесь!

И Домокуров догадался.

Маленькая вещица имела хотя и неполное, но несомненное сходство с

монументальной фигурой на площади у Финляндского вокзала.

– А вот здесь... - и Евсеев широким жестом пригласил Домокурова

осмотреться, - я лепил фигуру для памятника в полном масштабе - двух

сажен высотой.

Домокуров был озадачен. Помещение просторное, но даже до потолка

не будет двух саженей.

– Как же вы, Сергей Александрович, здесь поместились с работой?

Евсеев браво вскинул голову. Потом опустил руки в обширные