сезонников.

Эстонец. С малолетства батрачил на немецких баронов. Эстония в те

царские времена даже и называлась на немецкий лад: Эстляндия.

Батрак пахал, сеял, косил, поспевал и в свинарник, и в птичник, и

на конюшню, и в оранжерею-розарий, однако досыта не едал. Даже скудным

батрацким хлебом не могла оделить Эстония эстонца. Покинул батрак

отчий дом, пристал к толпам полуголодных людей, что тянулись отовсюду

к Петербургу, надеясь прокормиться в блистательной царской столице.

Но и в Петербурге хлеб для батрака оказался не слаще.

Вот тут и началась погоня за "кастрюлькой".

Открылся дачный сезон, и Пресси повезло - устроился грузчиком на

Финляндский вокзал. Только и успевал подставлять спину под сундуки,

ящики и пианино выезжавших на дачу столичных господ. И так весь день,

дотемна. Зато когда распрямишься, можно не спеша и с достоинством

войти в трактир, сесть и небрежно кинуть на стол монету.

Появилась привычка каждый день есть досыта. Сам перед собой

загордился. Ночлежкой стал брезговать, снял угол у чистоплотной вдовы.

Но кончился дачный сезон - и финны ему: "Убирайся, больше не нужен!"

А впереди зима. Огромный, незнакомый город сразу показался

страшным. Услышал, что иной голодный, бесприютный человек и до весны

не доживает, помирает на улице...

И возмечтал Пресси о "кастрюльке".

Загляденье, какой осанистый финский железнодорожник! Особую

значительность придает фигуре форменная фуражка: высокая тулья с

кантом, длинный лакированный козырек... "Кастрюлькой" прозвали эту

фуражку. Она и в самом деле похожа на предмет кухонного инвентаря. Но

смысл понятия глубже: "кастрюлька" - символ недосягаемого для

сезонника житейского благополучия железнодорожника штатной службы.

Впрочем, путь к благополучию никому не заказан: научись говорить

по-фински и изучи железнодорожное дело.

Апрель 1917-го застал Пресси на Финляндском вокзале все тем же

поденщиком, "кастрюлька" осталась в мечтах... И вот 3 апреля с поезда

сошел Ленин...

– Товарищ Пресси! - Домокуров решил наконец направить разговор

непосредственно к цели. - Расскажите, пожалуйста, о броневике. Каков

он с виду, башни там или что... Нам каждая гаечка важна!

– Гаечка?.. - Старик заморгал и потер озадаченно лоб. - Гаечка,

говорите? Гм... - С усмешкой он откинулся на спинку стула. - Эх,

товарищ вы мой...
– В словах сочувствие.
– Сразу видать, не были вы на

площади... При чем тут гайка? Ну при чем? На Ленина каждый смотрел.

Слова его ловил... А слова жгучие, дух забирало от его слов! Посудите:

вдруг из речи Владимира Ильича открывается мне, что вовсе я не

какая-то там черная кость, враки это! А есть я, Густав Пресси, -

пролетарий. Даже государством могу управлять!

Оживилось, помолодело у человека лицо, Пресси кивнул на блокнот в

руках Домокурова:

– Это можно и записать. Про со-циа-ли-стическую революцию речь

была! А тебе - гаечки... Да посуди же сам - Ленин говорил... Ленин! И

стоял он, как известно, на броневике. А что там за устройство у

броневика, ну какое это имело значение? Чудак ты, товарищ. Да любого

спроси, кто в тот вечер был на площади: "Куда глядел? Под ноги

Ильичу?" Осмеют же!

Домокуров медленно закрыл блокнот. Поблагодарил железнодорожника,

вышел на улицу.

Захотелось постоять, чтобы опомниться...

"Все ясно! - подумал Сергей. - Вот она, товарищ Семибратов,

психологическая разгадка: в тот памятный вечер никто со вниманием не

взглянул на броневик. Владимира Ильича слушал рабочий класс!"

Но как же поиски?

"А никак, - с горечью заключил он. - Ни одной приметы в руках.

Никто ничего не запомнил... Какие уж тут поиски броневика!"

x x x

Сергей Иванович Домокуров несколько огрузневшей походкой (годы

брали свое!) шел по Суворовскому проспекту. Он направлялся в Смольный.

Аллея разросшихся деревьев, которых в 1917 году не было.