временных подруг, приятных его сердцу? Допустим, юная его жена это узнает, это же не жизнь будет им обоим,

а худший вид каторги. А допустим, она не узнает, тоже, знаешь, не лучше, — на лжи будет основана семейная

жизнь. А ложь — скверный цемент для такого здания.

Еще долго беседовали Федор Иванович и Оля. Одно цеплялось за другое, и все было важное, жизненное,

обо всем надо было поговорить обстоятельно, во всем разобраться.

Для Федора Ивановича эта беседа имела особое значение. Несколько часов назад он почти поссорился с

товарищем Ивановым, заведующим отделом пропаганды и агитации райкома. Товарищ Иванов утверждал, что в

последние годы пошла никуда не годная молодежь, что она почти ни над чем не задумывается, что для нее все

ясно: надо получать такую специальность, которая лучше всего оплачивается, надо зарабатывать как можно

больше денег и вовсю пользоваться благами жизни, теми самыми, которыми эта молодежь уже привыкла

пользоваться под родительским крылышком; молодежь-де не знает трудностей, следовательно — не закаляется,

ее идейные мускулы дрябнут, и что же будет с нашим обществом через десять — двадцать лет, когда на смену

нам придут они, эти изнеженные, залелеянные и захоленные. Товарищ Иванов привел множество фактов,

главным образом из газет, из фельетонов, из статей, судебных отчетов. Везде и всюду говорилось о детях

обеспеченных или высокопоставленных родителей, о детях, которые позорили своих родителей.

Федор Иванович во-время не нашел что ответить товарищу Иванову. Он только сказал: “У меня много

друзей и знакомых. Есть несколько директоров крупнейших заводов. Есть академики. Есть секретари обкомов

партии, министры. И ни у кого из них дети не выросли негодяями. А что касается закалки — это верно, надо

молодежь закалять, ну и давайте думать, как это делать”.

Разговаривая с Олей, он думал: “Факты есть факты. Возражать против них нужды нет. Но обобщил их

товарищ Иванов по-обывательски, и особенно по-обывательски он поставил вопрос: что же, мол, будет через

десять — двадцать лет. Не так, по-обывательски, надо рассуждать, а надо задумываться над тем, как избежать

этих фактов. Товарищ Иванов прав в одном: надо отбросить самоуспокоенность, надо волноваться и

действовать. Ведь вот Оля, дочь коммуниста с двадцатилетним стажем, но даже и по ней, по ее рассуждениям,

по ее. вопросам видно, что очень и очень многое в жизни для нее туманно и неясно”.

Федор Иванович не мог не видеть вместе с тем и того, что его собеседница отнюдь не принадлежит к

категории молодых девиц, о которых говорил товарищ Иванов. Она отнюдь не собирается выходить замуж за

человека любого возраста, лишь бы обеспеченного, имеющего персональный автомобиль, получающего

хорошие деньги, который с первых же дней женитьбы мог бы создать жене “красивую жизнь”; напротив того,

Оля горячо говорит об идеалах, о чистоте чувств и взаимоотношений, о многом таком, чем в свое время

волновалось и его, Федора Ивановича, поколение.

Нет, неверны, неверны обобщения товарища Иванова. Они ведут не к действию, а к критиканству и

бездействию.

На прощанье Федор Иванович просил Олю заходить к нему почаще, побольше рассказывать обо всех

молодежных делах, обещал помогать советом, а если понадобится, то и делом, и проводил ее до вестибюля

райкомовского здания.

— Папаше привет! — сказал он, помахав рукой со ступенек лестницы.

В эту ночь Федор Иванович долго не ложился. “Если мы при нашей жизни не успеем обводнить Кара-

Кумы и повернуть течения сибирских рек с севера на юго-запад, — думал он, расхаживая по кабинету, — это

еще ничего, за это нас судить не будут, но если мы плохо воспитаем молодежь, вот этого история нам не

простит, вот за это мы будем сурово наказаны”.

2

Субботним утром Оля позвонила в комсомольский комитет завода имени Первого мая, который про себя

продолжала называть “папин завод”, и попросила, чтобы ей, как члену бюро райкома, оставили один билет на

молодежный вечер. Она упомянула, что член бюро райкома, потому что боялась, как бы ей не отказали. Никиты