Времени еще было много. Не зная, куда его девать, Оля решила съездить к Тамаре Савушкиной, которая

сообщила ей по телефону, что на днях уезжает со своим мужем в экспедицию. И в самом деле, Оля застала

Тамару в сборах. Тамара познакомила Олю с довольно-таки лысоватым, толстеньким молодым человеком лет

тридцати, который все время говорил: “Это надо выкинуть, этого брать не надо, это лишнее”.

— Понимаешь, — сказала Тамара, — его послушать — там все ходят голые.

— Лучше ходить голому, — сказал Тамарин муж, — чем таскаться по пустыням с чемоданами. Чемодан

— враг исследователя природы. Его друг — рюкзак. Вот и планируй, дорогая, так, чтобы все твои пожитки

вошли в рюкзачок и составили бы такой вес, чтобы рюкзачок этот ты сама носила, а не взваливала на меня.

Они шутили, смеялись, им было хорошо. Оля думала о том, что значит не обязательно быть красивым,

любят, оказывается, и некрасивых, потому что Тамара явно любила своего лысенького толстячка.

— Не жалеешь? — шепнула Оля.

Тамара поняла, что интересует Олю.

— Нисколько, — ответила она. — Мучилась бы сейчас со своими цветными стеклами и их историей. А

так, видишь, что получается? Едем в пустыни. Интересно. Сначала он отговаривал: трудно, мол, не езди. А

теперь сам сказал, чтобы собиралась. Не может без меня. С тоски, говорит, умрет.

Оля увидела, что она при этих сборах не очень-то нужна, попрощалась, пожелала счастливого пути,

сказала Тамаре: “Пиши, не забывай”, — и снова оказалась на улице.

Она ходила по улицам грустная, все размышляла и размышляла и на одном из углов столкнулась с

Георгием Липатовым.

— Оля! — сказал он мрачно. — Здравствуй. Куда идешь?

— Так просто.

— Можно и я с тобой?

— Как хочешь.

— Видишь ли, — заговорил он, шагая рядом с ней. — Все считают меня негодяем и подлецом. Вот вы

там, по комсомольской линии, грозитесь вышибить меня из комсомола. Но, Ольга, пойми, ей-богу не могу я с

ней… Как взгляну на весь ее вид, на эти пятна по лицу, худо становится. Не веришь? Тошнота. Ну что же я

сделаю? Природа. Не переборю себя. А рад бы перебороть.

— Не стыдно тебе! — сказала Оля. Ничего иного сказать она не могла. В этой области человеческой

жизни у нее не было никакого опыта, были только умозрительные, общие, книжные представления, которые и

подсказали ей эти слова: “Не стыдно тебе!”

— Эх, разве в стыде дело! — Липатов махнул рукой. — Ничего ты, я вижу, не понимаешь, а еще умная.

— Он вытащил папиросу и закурил. — Она вялая какая-то, неповоротливая, нет в ней живости, огня нет.

— Слушай, — сказала Оля, вспоминая слова Федора Ивановича, — а у вас дружба с Люсей есть или

нету? Вы же дружили когда-то, очень дружили.

— При чем тут дружба! — воскликнул Георгий. — Я говорю: меня тошнит от ее вида, а ты о дружбе.

Странная какая! — Он швырнул папиросу на мостовую, схватил Олину руку, пожал ее и скрылся за углом.

Оля постояла, постояла, повела недоуменно плечом и пошла дальше. Она все еще была там, на рабочей

площадке мартеновской печи. Поднял ли кто-нибудь ее портфельчик, или нет? И кто поднял? И что с ним будет?

И что с нею, с Олей, самой будет? И что принесет ей завтрашний день?

3

В Первомайском райкоме оказалось немало недовольных деятельностью первого секретаря. Федор

Иванович Макаров создавал вокруг себя беспокойство, причем беспокойство особого рода, непривычное.

Прежний секретарь тоже, — а может быть, и в большей степени, чем он, — держал райкомовский аппарат в

непрерывном напряжении. Но чего прежний секретарь хотел и как добивался этого? Он хотел, чтобы в аппарате

всегда, в любой час и любую минуту, были любые, всеобъемлющие и всеисчерпывающие сведения о районе: о

его предприятиях, учреждениях, коммунальном хозяйстве — о чем угодно, во всех, какие только возможны,

разрезах и вариантах. Аппарат сочинял всяческого рода анкеты и вопросники, рассылал их в партийные

организации, требовал немедленных ответов; на местах, в партийных комитетах, ходили по цехам, по отделам,

по участкам, собирали сведения, потом щелкали счетами, крутили арифмометры; потом счеты щелкали уже в

райкоме. Так и шло: вечный сбор сведений. Кроме того, прежний секретарь любил, чтобы аппарат, что