хотят пригласить к себе. “Пожалуйста”, — сказали ей и позвонили в бюро пропусков.

Оля оказалась в том же самом сталелитейном цехе, где была зимой. Полыхали огни над ковшами, ревело

пламя в мартенах, гудели электрические дуги в электропечах, звонили краны и шипел паровоз. Оля пробиралась

между горячими изложницами, между формами, отливками, потом среди железного хлама, спрессованного в

четырехгранные пакеты, она искала третью мартеновскую печь. Это оказалась та самая печь, в которой когда-то

испортили сорок тонн ценной стали. Оля запомнила, что на ее рабочей площадке тогда стоял отец и с кем-то

сильно ругался. Оля тоже поднялась на рабочую площадку. Шла завалка печи, завалочная машина, длинная и

странная, похожая на муравьеда, каталась по площадке и подавала в окно печи ящики с обломками металла. Оля

знала, что эти ящики называются мульдами. В печи опрокидывались одна мульда за другой, сталевары

подправляли завалку длинными шомполами, двигались так быстро, как пожарники на пожаре, — нельзя было

давать печи остыть.

Оля смотрела на сталеваров и никак не могла узнать, кто из них Виктор Журавлев. Все в истрепанных,

съеденных расплавленным металлом спецовках, все в войлочных шляпах, все измазанные. Она стояла так в

сторонке, пока печь не загудела, пока внутри ее не заплескалось пламя. Тогда один из сталеваров подошел к

Оле, снял шляпу и сказал:

— Не узнаете?

— Здравствуйте! — сказала Оля радостно, увидев, что перед ней Журавлев. — Сразу узнала!

— Вы что, к нам? — расспрашивал Журавлев.

— Да так, райком прислал. — Оля не могла сказать об истинной цели своего прихода. Разговор шел вяло,

ни он, ни она о произошедшем на бюро райкома не помянули. Журавлева то и дело отзывали, он ходил отворять

заслонку, подавал бригадиру шомпола, бруски алюминия, известь на лопатах, марганец, снова возвращался к

Оле, уже позабыв, о чем только что шел разговор. Оля чувствовала, что она так и уйдет, не сказав Журавлеву

того, о чем столько дней собиралась с ним говорить, — да, уйдет, и уже больше никогда они не встретятся.

Но она с детства не страдала нерешительностью и пассивностью, она не любила, как некоторые,

предоставлять все времени, пускать дело по воле волн. Она сказала:

— Мне бы с вами надо было поговорить, Журавлев. А здесь обстановка для этого никуда не годится.

— Можно в комитете комсомола, — предложил Журавлев. Он стоял перед Олей крепкий, сильный, на

черном лице, когда он улыбался, белели ровные зубы, в глазах, отражаясь, вспыхивало мартеновское пламя —

быстро и жарко. Из-под шляпы, которую он снова надел, выбились на лоб влажные пряди светлых волос,

обожженных у печи.

— А еще где можно? — спросила Оля.

— В конторке, — сказал он. — Там никогда никого нет.

Он ее не понимал, не хотел понимать. Дальше Оля идти уже не могла, она не могла сказать ему, что хочет

поговорить с ним спокойно, не на ходу, поспорить о природе смелости и героизма, поговорить о многом другом,

о чем угодно, даже о том, о чем говорили когда-то ее отец и мать: о жизни на других планетах, — ну обо всем,

обо всем, что только ему интересно. Неужели ему ничто не интересно?

Оля пошла с Виктором в конторку, но не успели они там сесть за стол мастера, как за Виктором

прибежали. Оля тоже вернулась на рабочую площадку. Там шла суета, произносили тревожные слова: “свод

упал”. Оля поняла, что в печи что-то не так. В печь бросали лопатой кокс и какой-то порошок. Виктор орудовал

длинным металлическим шомполом, ворочал им в расплавленном металле, из окна печи вырывалось жаркое

пламя. Озаренный пламенем, Виктор казался человеком из бронзы.

Не могла Оля уйти отсюда навсегда и так, чтобы никогда больше его не увидеть. Она отважилась на

крайнюю меру. Она потихоньку вынула из своей сумочки-портфельчика паспорт и комсомольский билет, а все

остальное там оставила: институтское удостоверение, записную книжку, деньги, письма, на конвертах которых

был ее адрес, и положила портфельчик на том месте площадки, где они разговаривали с Виктором несколько

минут назад. Потом отправилась к начальнику цеха, отметила пропуск и ушла с завода.