то и одновременно ухаживавшие за ней, нет, это был кто-то совсем незнакомый, абстрактный, бесплотный, так

сказать, муж — дух святой. “Может быть, я ненормальная? — подумала Оля, поглядев на себя в зеркало. —

Почти все, с кем я кончила когда-то десятый класс, повыходили замуж. А я? Почему?” И вместе с тем ей стало

тяжко-тяжко на душе от мысли, что ведь, наконец, может статься так, что возле нее будет вечно, изо дня в день,

из года в год, кто-нибудь из тех мальчиков, которые за ней ухаживали, или вот этот муж — дух святой. Нет, это

все чертовщина, и все оттого, что она не смогла объясниться с Журавлевым, не смогла рассказать ему все и вот

таскает в себе эту тяжесть.

Варино состояние тоже было не из радостных. Варя уже давно поняла природу своих чувств к Павлу

Петровичу. Прежде ей очень хорошо было с ним, она тянулась к нему, любила бывать там, где был он. Теперь

все переменилось. Варе казалось, что окружающие видят ее отношение к Павлу Петровичу, все, кроме самого

Павла Петровича, но вот-вот и сам Павел Петрович увидит, и что будет тогда, что из этого получится? Страшно

подумать! Варя носила свое чувство в себе, она скрывала его и отдавалась ему, только оставаясь одна. Запрется

в комнате, влезет в кресло с ногами, как это любит делать Оля, достанет из сумки фотографию Павла

Петровича, держит ее перед собой, смотрит на нее и думает такую чепуху, что даже самой стыдно в ней

признаться.

Еще хорошо, что одной-то ей теперь приходилось оставаться не часто. С переходом в институт работы

значительно прибавилось. И совсем не потому, что так полагалось по новой Вариной должности в

металлографической лаборатории, нет, просто Варя увлеклась тем новым для нее делом, о котором она начала

было рассказывать Павлу Петровичу во время болезни. Варю увлекла возможность применения атомной

энергии для контроля за ходом мартеновского процесса плавления стали. Если это возможно в домне, то почему

невозможно в сталеплавильной печи? На заводе она могла только теоретизировать вокруг подобного вопроса. В

институте, при его отличном оборудовании, можно было попробовать проверить интересное предложение на

практике.

Вскоре после перехода в институт Варя пришла в кабинет к своему начальнику, к заведующему

металлографической лабораторией профессору Красносельцеву, и, по обыкновению, краснея, смущаясь,

рассказала о своих замыслах.

— Если бы вы знали, Кирилл Федорович, — говорила она горячо, — как трудно сейчас вести контроль за

плавкой. Ведь при каждой плавке приходится брать до двадцати, а иногда и больше проб. Каждую пробу надо

тут же, немедленно расшифровать. Сколько на это уходит ценнейших реактивов.

Красносельцев, откинувшись в кресле за столом, в упор рассматривал ее сквозь стекла очков.

— Хотелось бы получить от вас некоторые сведения о вашем возрасте, — сказал он неожиданно.

— Мне скоро двадцать семь лет, — ответила Варя, сбитая с толку этим вопросом.

— Странно. — Красносельцев снял очки, протер их лоскутком замши. — По виду вы моложе. Но и

двадцать семь лет — это еще не тот возраст, когда читают популярные лекции людям, прожившим большую

жизнь и кое-чего достигшим в науке.

Он сидел против маленькой сероглазой сотрудницы своей лаборатории, могучий, неподвижный, будто

памятник из гранита. Варя застыла под его тяжелым взглядом, замаскированным очками. Она молчала. Умолк и

Красносельцев.

Когда Варя хотела уже было встать и уйти, он, наконец, спросил:

— Ну, и что же вы хотите?

— Я хотела бы произвести несколько опытов, если это можно. Вот, например, для определения наличия

серы…

— Я люблю, чтобы мои сотрудники делали то, для чего они приглашены в институт, — перебил ее

Красносельцев. — Вы металловед, не так ли?

— Да, но это ведь тоже…

— Желаю вам успеха, — снова, еще более бесцеремонно прервал Варю Красносельцев. — Вам еще надо

много учиться. Учитесь у старших товарищей, перенимайте их опыт. И меньше всего фантазируйте.

Варя вышла от Красносельцева совершенно расстроенная. Не так она представляла себе этот разговор с

профессором Красносельцевым, не такой рассчитывала встретить прием. Еще нигде не относились к ней так

равнодушно и с такой бесцеремонностью. Зачем же тогда он пригласил ее на работу в институт? Она