заговорщицкие намеки и лозунги Мукосеева, которого в институте не любили и очень многие даже боялись?

Правда, были такие, которые старались водить с ним дружбу, заискивали перед ним, — это были

окончательные трусы.

Чем же Мукосеев запугивал слабонервных? Всем, чем мог. Он ничем не брезговал. О методах,

употребляемых Мукосеевым, Павлу Петровичу много рассказывал Бакланов. Любимым из этих методов и

наиболее действенным было использование фактов биографии. В институте со дня его организации работал

большой знаток истории металлургии в России профессор Кедров. В гражданскую войну Кедров, сын

банковского служащего, был сначала красноармейцем, потом командиром, возглавлял продотряд; по молодости

лет увлекся, превысил власть и без суда и следствия расстрелял двух кулаков, оказавших вооруженное

сопротивление при реквизиции спрятанного зерна. За это он был приговорен ревтрибуналом к расстрелу. Но его

помиловали, дали возможность в боях за советскую власть смыть кровью свою вину. После этого он служил в

разных советских и профсоюзных учреждениях, работал на заводах, был рабфаковцем, учился в институте, стал

профессором и, куда бы ни поступал, никогда, заполняя анкеты, по честности своей, не забывал написать о том,

что приговаривался к расстрелу.

Все шло гладко в его жизни до тех пор, пока он публично не раскритиковал одну наспех выполненную

работу Мукосеева. Тут архангельский рыбак на всех и всяческих собраниях принялся возводить на

принципиальную высоту прошлое профессора Кедрова, называя его темным, мутным и даже черным. Он

требовал изгнания из института человека, по его словам не заслуживающего политического доверия,

ущербного, такого, который в любую минуту может натворить черт знает каких безобразий и еще бог весть что.

Речи Мукосеева были грозные, обличительные, подкреплялись различными цитатами, призывали к

бдительности. Кедрова отстояли от Мукосеева, но не без труда, несмотря на то, что никаких иных грехов, кроме

того злополучного давнишнего самоуправства, за ним не было.

Второй удар Мукосеев нанес Румянцеву, который тоже осмелился его критиковать, задав однажды

одному из очередных директоров института вопрос: чем в институте занимается Мукосеев, кто его

уполномочил быть неким верховным комиссаром по вопросам бдительности, почему с него не спрашивают

годовых отчетов, а если и спрашивают, то на их явную недоброкачественность смотрят сквозь пальцы?

Румянцева долго трепали после этого, потому что Румянцев был сыном мельника; вступая в комсомол в

институте, он скрыл это обстоятельство и написал в анкете об отце: “ремесленник”. Позже, уже будучи в

партии, он понес за это наказание — получил строгий выговор. Но старое наказание бледнело перед тем, какое

ему преподнес Мукосеев. По мукосеевским заявлениям Румянцева вызывали в райком, в горком, в обком, в

областное управление Министерства госбезопасности, даже в уголовный розыск. Полтора года Румянцев не

знал ни покоя, ни сна, он измучился, похудел, поседел, начал лысеть. Он уже начал было смиряться с тем, что

его выгонят из института, исключат из партии, лишат кафедры, может быть даже посадят в тюрьму. Зато не

смирилась его жена. Она тоже прошла через все инстанции, добралась до Центрального Комитета партии и

отбила атаки Мукосеева. Румянцев был вырван из его когтей, но уже сильно измятый и израненный. Когда-то

активный общественник, он стал пассивным в общественном отношении, лишнего слова не говорил, держался,

в сторонке и качал считать, что лучше выпить лишнюю чарочку, сыграть в картишки, погулять, чем тратить

жизнь и здоровье на борьбу со всякого рода Мукосеевыми.

Многих выбил так из общественного седла и на долгие годы травмировал Мукосеев; причем он не был

грубым, вульгарным клеветником, он не выдумывал факты, он, как правило, находил их в анкетах. У одного из

сотрудников он взял, например, да и сличил две анкеты: одну семнадцатилетней давности, вторую только что

заполненную, и нашел, что в первой анкете этот сотрудник указывал один год окончания средней школы, во

второй анкете — другой год. Как бедняга ни старался объяснить это слабостью памяти, давностью окончания