Звонила несколько раз днем, вообще никто не ответил.

— Серафима! — зло шепнула Оля на ухо Варе и, хлопнув дверью, ушла в свою комнату.

Варя постояла с минуту в дверях столовой под изучающим взглядом Серафимы Антоновны, неожиданно

для себя покраснела и тоже ушла.

Павел Петрович и Серафима Антоновна остались одни.

Г Л А В А П Я Т А Я

1

Заседание бюро райкома комсомола должно было начаться в двенадцать. Оля пришла на сорок минут

раньше. Она думала, что успеет посоветоваться, как быть с Георгием Липатовым, который уже совершенно

открыто заявлял о своем нежелании жить с Люсей.

Но Коли Осипова на месте не было: его вызвал секретарь райкома партии. Оля в одиночестве походила

по райкомовскому коридору и вернулась на улицу. Она села на скамейку в сквере посреди площади, перед нею

была большая круглая клумба, в которую старые и молодые садовницы высаживали из крошечных горшочков

анютины глазки. Через площадь, мимо сквера, по брусчатой мостовой проносились с дребезгом троллейбусы, с

тяжелым топотом шли грузовики, в кузовах и на тележках, прицепленных за ними, возвышались части

огромных машин, возле самых тротуаров жались велосипедисты, по тротуарам текла толпа пешеходов. Майское

небо сверкало, слепило. За Олиной спиной цвел куст черемухи, с него на скамейку летели белые хлопья. Оля

ловила их на ладонь и машинально прислушивалась к тому, о чем говорили садовницы. Они говорили о какой-

то Нюрке Бойченко, которая “не соблюла себя”, а вот вышла теперь замуж и получился у них через это полный

разлад с мужем. Он так прямо и объявил ей наутро после свадьбы: ступай, милая, обратно к тому, от кого

пришла, не только любить тебя — глядеть в глаза твои бесстыжие и то не желаю.

Женщины разделились на два лагеря — одни ругали Нюрку и стояли на стороне ее мужа, другие

клеймили позором Нюркиного мужа и отстаивали Нюрку, подкрепляя позицию единственным доводом: “А сам-

то он до двадцати восьми лет монахом жил, что ли?”

Некоторые из садовниц называли все своими именами и говорили до того откровенно и прямо, что Оля

сидела красная от стыда; она вскочила бы и пустилась бежать, но ей казалось, что ее бегство тут же заметят и

она будет осмеяна и осуждена, пожалуй, не менее жестоко, чем та любвеобильная Нюрка, которая “себя не

соблюла”.

На Олино счастье в сквер пришел еще кто-то и сел на соседнюю скамью. Садовницы переменили

разговор, они заговорили о получке, которая ожидается завтра, и о своих планах наиболее рационального

расходования заработанных денег. Одна сказала, что у нее уже есть отложенные раньше, теперь она только

добавит и купит платье такого креп-марокена, что все закачаются. Другая сказала, что ей не до платьев, у нее

мальчишка болен, надо покупать фрукты, а время нескладное — начало лета, — где их возьмешь. Третья

объявила, что купит сыру, шпротов и спотыкачу — и ну вас всех к лешему с марокенами и мальчишками! —

загуляет по высшей категории. Ей было лет тридцать пять, лицо у нее было в оспинах и в глазах стояло злое

воинственное выражение.

— Верно я говорю? — крикнула она тому, кто сидел на скамейке, соседней с Олиной.

— А что ж, верно, — отозвался он. — Погулять никогда не вредно.

Садовницы засмеялись, а Оля поморщилась, ответ показался ей развязным, неумным и пошлым. Только

тут она разглядела своего соседа, которому было, наверно, столько же лет, сколько и ей; был он сероглазый,

густобровый и хотя произносил пошлости, улыбка у него была хорошая, радостная; правда, если вглядеться

повнимательнее — немножко насмешливая. “Наверно, считает себя красавцем, — подумала Оля, — и слишком

большое значение придает своей персоне”. Еще она подумала о том, что при всех богатствах русского языка в

нем нет хорошего слова, с которым бы можно было обратиться к этому сероглазому товарищу. Сказать:

“молодой человек” — в этом есть нечто обывательское, глупое. Сказать: “юноша” — ну прямо-таки из

сладенькой повести о жизни ремесленного училища, в которой всех мальчишек высокопарно называют

юношами. Что же остается? Грубое “парень”? Нет, для молодых мужчин не нашли, не придумали такого