институт лишь потому, что из-за своей малограмотности он испортил на заводе ответственную плавку и ему

грозило или предстать перед судом, или понести партийную ответственность, а может быть, и то и другое

вместе. Об этой сплетне Павел Петрович узнал из анонимного письма, присланного ему домой по почте. В

письме писалось, что он недоучка, выскочка, что ему не институтом руководить, а жактовской прачечной, что

одно дело испортить плавку, другое дело развалить институт, что рано или поздно он попадет в тюрьму, и так

далее.

Прочитав письмо, Павел Петрович сел в кресло, да так и просидел с восьми вечера до двух часов ночи.

Он вспомнил за эти часы почти всю свою жизнь. Он вспоминал, как подписывался на первый государственный

заем, который, кажется, назывался займом индустриализации. В ту пору Павел Петрович хорошо зарабатывал

— рублей около двухсот в месяц — и подписался сразу на полтысячи. В заводской газете поместили его портрет

и письмо-обращение ко всем рабочим, инженерам и служащим, что если они хотят видеть Советский Союз

мощным индустриальным государством, богатым, процветающим, успешно строящим социализм, то пусть и

они следуют его примеру, подписываются на заем. На другой день Павел Колосов, придя к своему верстаку,

увидел, что в его ящиках нет ни единого ценного инструмента — ни микрометра, ни штангенциркуля, ни набора

плашек и метчиков — ничего. А еще через день секретарь заводского партийного комитета, большевик с

дореволюционным стажем, говорил ему, пригласив к себе в кабинет: “Дорогой товарищ Колосов. Ты хороший

комсомолец, мы тебе верим, в наших глазах тебя не сможет очернить ни одна сволочь. Но и ты будь бдителен.

Ты встал на общественный путь, на путь активной борьбы за новое. Этот путь не усыпан розами, на нем

окажутся и гвозди, и шпильки, и удары дубиной из-за угла. Будь готов к ним, милый. Вот я на днях читал новое

стихотворение поэта Маяковского: “Мы живем, зажатые железной клятвой. За нее — на крест, и пулею

чешите!..” Понял? И на страдание, на муку будь готов и на беспощадную борьбу”. Он подал Павлу Колосову

клок бумаги, на котором нарочито корявым почерком было написано: “Вот которые у нас на заем по пятьсот

рублей призывают, откуда они такие денежки берут? Портретики ихние печатаете, а что за портретиками —

видеть не хотите. А поглядели бы. Знаменитый Колосов, пятьсотрублевщик, воришка он. Инструмент на

барахоловке загоняет и вносит в заем. Так дело и идет — вроде из пустого в порожнее. Посмотрите:

раскрадывают рабоче-крестьянское государство. За что боролись? За что кровь проливали? Буденновский

конник Ф. Т.”

Прошло некоторое время. Украденный у Павла Петровича инструмент нашли — он был утоплен в

строительном котловане, в котором месяцами стояла дождевая вода. Нашли и самого “буденновского конника”

из подсобных рабочих, который оказался темной, уголовной личностью.

Все обошлось как будто бы вполне благополучно. Но сколько пережил Павел Колосов в те дни! Он как

бы и в самом деле был поднят на крест и распят на нем ржавыми гвоздями.

Много вспомнилось Павлу Петровичу всяческих событий, пока он сидел в кресле, устремив взгляд в

темноту, и размышлял о той паутине, которая качала плестись вокруг него в институте. В трудных, в очень

трудных положениях бывал он за свою сорокатрехлетнюю жизнь, но в таком положении, в каком оказался

теперь, еще никогда ему бывать не приходилось. Может быть, это все еще пройдет?

Но нет, из институтских щелей выползала и третья сплетня. С известием о ней пришел совершенно

расстроенный Бакланов.

— Черт знает что, Павел Петрович! — начал он, входя в директорский кабинет. — Вокруг меня

подымается мутнейшая волна. Пошли разговоры о том, что я ваш родственник, брат, сват, деверь, шурин — не

знаю кто, и что поэтому вы прогнали прежнего главного инженера и заместителя по научной части Архипова и

взяли меня, мало компетентного в вопросах организации научной работы. Я заготовил вот заявление, чтобы вы

меня освободили от этих обязанностей. Я доктор наук, я профессор, я спокойно руководил группой, я преподаю

в институте. На кой дьявол мне это заместительство!.. Да я…