бы они сами уже никогда не способны ни быть передовиками, ни быть лучшими людьми? Во имя чего они

согласны получать выговоры, всяческие взыскания, — да, да, да, во имя чего это все?

Размышлял так Павел Петрович о себе, о Федоре Ивановиче, о своих заводских друзьях.

Заводские друзья его не забывали. Они несколько раз приезжали за ним и возили на завод, знакомили с

тем, как идет монтаж опытной электропечи, показывали карты различных технологических вариантов плавок

стали по его, Павла Петровича, идее связывания и вывода в шлак водорода.

Однажды возле опытной печи Павел Петрович увидел Виктора Журавлева.

Константин Константинович сказал, что Журавлев — это и есть будущий бригадир, о котором Павлу

Петровичу уже докладывали. Сейчас он учится, а с пуском печи начнет бригадирствовать.

— Вот ведь как получается в жизни, — сказал Павел Петрович, пожав руку Журавлеву. — Никогда не

предполагал… А вы тут не приметесь черпать расплавленный металл пригоршнями? — спросил он совершенно

серьезно.

Журавлев улыбнулся и ответил:

— Сами увидите, Павел Петрович.

Павлу Петровичу еще о многом хотелось спросить Журавлева; он хотел бы знать, как повелитель его

дочери намерен повелевать ею, куда поведет он ее, по каким путям-дорогам, какие у него планы: на дальние ли

пути или на короткие стежки через ближнее поле. Но он не спросил молодого сталевара об этом, как в свое

время и его самого, молодого слесаря, ни о чем подобном не расспрашивал отец Елены, естествоиспытатель с

живыми, умными глазами. Естествоиспытатель задавал молодому слесарю вопросы о надфилях, о драчевых

пилах, о том, что такое “ласточкин хвост” и как его выпиливать.

Бывая на заводе, Павел Петрович порывался повидать Варю, которая вновь вернулась в лабораторию, но

живет теперь не в общежитии, а стала угловой жиличкой у одной из сотрудниц института. Павла Петровича

останавливал вопрос: зачем он пойдет, зачем ему надо видеть Варю? Казалось бы, для сомнений не могло быть

и места: то есть как зачем? Вместе работали, жили под одной крышей, были добрыми друзьями, — как же не

повидаться! И все-таки сомнения мешали ему пойти в лабораторию к Варе. Не надо ее тревожить, решал Павел

Петрович. После ее отчаянного признания он относился к ней как к тяжело больной, которой вредны

напоминания о ее болезни.

Но встреча все-таки состоялась, и совсем не на заводе, а на улице возле дома Павла Петровича. Ее

нечаянно устроила Оля.

В один из вечеров, когда Виктор работал во вторую смену, Оля отправилась навестить Варю на ее новой

квартире. Дома была хозяйка комнаты, говорить откровенно при ней было невозможно, и Варя предложила

погулять. Они вышли на улицу. Оля рассказывала Варе о том, что происходило в ее жизни за последнее время;

она сказала, что Виктор еще, правда, о женитьбе прямо не говорил, но и без слов видно, как сильно он ее любит,

и, конечно, скоро скажет все-все; что она счастлива и даже никогда не думала, что у людей бывает такое счастье;

что у нее будто выросли крылья, в аспирантуре копошиться она больше не может, подала заявление об уходе, ее

ругали, но она настояла на своем, с первого сентября пойдет преподавать историю в школе, гороно направило ее

в двадцать восьмую школу, где она сама училась, и там, оказывается, еще много старых ее учителей. Потом Оля

принялась расспрашивать Варю, что у них произошло в институте, о чем с ней разговаривал тогда в кабинете

Павел Петрович. Неужели из-за какой-то дурацкой сплетни Варя ушла из их дома? Без нее стало там пусто, худо

и скучно, и хорошо бы, если бы Варя вернулась.

“Что там произошло, спроси, Оленька, лучше у Павла Петровича, — ответила Варя. — А вернуться?..

Нет, это невозможно”. — “Я его спрашивала, — сказала Оля. — Он ответил: грязная история. И все. Не

понимаю: папа, ты — и вдруг грязная история!”

Занятые тревожными разговорами, они незаметно дошли до подъезда дома, в котором так хорошо жилось

Варе несколько месяцев; ноги сами принесли ее к этому подъезду, они уже привыкли ходить сюда.

Варя и Оля все еще стояли та тротуаре, когда подъехала машина и из нее вышел Павел Петрович.