впереди было еще так много неизведанного. А у него, у Павла Петровича? Пятый десяток — на неизведанное

рассчитывать трудно. С утратой жены утрачены все богатства, которые долгие годы накапливались в душе.

Серафима Антоновна подошла к столу, выдвинула ящик и среди бумаг отыскала старый журнал, в

котором была опубликована яркая цветная фотография: сталелитейный цех, из мартеновской печи хлещет поток

металла, в горячем зареве стоит и улыбается, как написано под снимком, главный металлург завода имени

Первого мая П. П. Колосов.

Серафима Антоновна медленно сложила журнал. Перед нею возник совсем другой Павел Петрович —

тот, которого две недели назад она видела после похорон Елены Сергеевны. Он сейчас в том состоянии, когда

всякий подошедший к нему с участием, дружбой, лаской может стать его другом навсегда.

Она, Серафима Антоновна, знает по себе, как беда сближает людей. Злые языки любят посмеяться над ее

мужем, над Борисом Владимировичем: дескать, вот человек, который известен только тем, что он муж

Шуваловой, мужчина на побегушках, мужик в доме. Но ведь надо еще знать и те обстоятельства, которые

привели ее к близости с Борисом Владимировичем.

В памяти Серафимы Антоновны встал январь тысяча девятьсот сорок второго года. В блокированном

Ленинграде умирали от голода тысячи людей. Умирала и она, Серафима Антоновна. Она лежала в черной,

закопченной комнате своей сестры, к которой приехала в начале войны, да так возле нее, больной, умирающей,

осталась и сама умирать; видела белый иней на спинке кровати и разорванный морозом графин на ночном

столике. Она знала, что кто-нибудь в конце концов упакует и ее в одеяло, как упаковали ее сестру, и отвезет на

склад мертвецов, устроенный за тем забором, где до войны продавались дрова. И ей было все равно, потому что

муки голода уже миновали, в теле не было никаких мук, никаких желаний и не было никаких претензий к

жизни.

И вот пришел он, Борис Владимирович, фотокорреспондент газеты, сосед сестры по квартире, большой,

голубоглазый, похожий на витязя из русских былин; он действительно упаковал ее в одеяло, но отвез не на

дровяной склад, а за Ладожское озеро и отправил дальше, туда, в Сибирь, в Кузнецкий бассейн, где

концентрировались части распавшегося было института.

Что его заставило это сделать? Во имя чего носил он ее на руках из машины в машину при пересадке на

озере? Во имя чего отдавал ей свой скудный паек? Он даже объяснить этого не мог.

Потом, когда она уже работала в одном из сибирских городов, он дважды приезжал к ней в отпуск.

Первый раз сам решил это сделать. Он явился тогда очень и очень кстати. В ту пору Серафима Антоновна

тосковала в одиночестве: как бы ни была она захвачена работой для фронта, работа приносила удовлетворение

уму, но плохо согревала сердце. Согрел сердце он, заботливый, добрый, ласковый.

Со вторым приездом получилось уже иначе. Ей пришлось долго убеждать и упрашивать его в письмах,

чтобы он приехал. Дело в том, что в тот год она получила Сталинскую премию, о ней писали в газетах, о ней

говорили, ее чествовали. Он боялся того, что о нем будут говорить: муж Шуваловой. Вот, дескать, что привело

его к ней: ее слава, ее почести, ее деньги.

Ей удалось его убедить тогда, что подобные опасения — пустяки, ерунда. Он приехал, но было видно, что

его тяготит положение мужа при жене. Со временем это все улеглось, утряслось. Мужчины, конечно,

посмеиваются над Борисом Владимировичем, но стоит ли придавать значение глупым смешкам! Люди просто

не знают, какую роль в жизни человека могут сыграть случайно сложившиеся обстоятельства.

Бился ветер в окна, падал пластами снег с деревьев в парке, зима была на исходе, за этими ветрами уже

шла где-то по южным степям весна. В сердце Серафимы Антоновны вкрадывалось беспокойство. Оно, как

Серафима Антоновна говорила себе, было совершенно беспричинным. И это ее слегка раздражало.

2

Когда Оля пришла в институт после почти двухнедельного перерыва, она узнала, что за этот долгий срок

в аспирантуре произошло множество разнообразных событий. Навещая ее дома, друзья об этих событиях

умалчивали, — видимо, чтобы не расстраивать своего комсомольского руководителя.