— Теоретик, ох, теоретик! — Румянцев смеялся, держась руками за живот и толкая локтем в бок

Харитонова.

— Я считаю, что никакой железной руки институту не нужно, — продолжала Самаркина. — Совсем

наоборот, нужна высокая культура, понимание особенностей — и научной работы и самих людей, которые

занимаются этой работой.

— Совершенно верно, — сказал Липатов. — Совершенно верно, — повторил он. — Я разделяю опасения

Нонны Анатольевны. Инженер с производства, способен ли он…

— Удивляюсь, товарищи! — перебила Серафима Антоновна. — Мне просто странно слышать. Разве

многие из нас пришли в институт не с производства? Ну вот здесь, из присутствующих… скажем, Александр

Львович — нет, Олег Николаевич — нет, Валентин Петрович — тоже нет. Их путь был из института прямо в

науку. А Григорий Ильич, а Нонна Анатольевна? Ваша покорная слуга, наконец… Мы откуда?

— Наша уважаемая Серафима Антоновна может объявить интердикт, то есть запрет нашим суждениям,

— снова заговорил Белогрудов. — И это будет правильно. Пустые рассуждения. Повторяю: не все ли равно, кто

директор, какое начальство?

— Я совсем не хочу объявлять какие-то интердикты, не имею я права никому ничего запрещать. —

Серафима Антоновна говорила это с волнением. — Мне просто обидно, к нам идет прекрасный человек, а мы,

не зная, не видя его, уже готовы…

— Объявить персоной нон грата, — вставил Белогрудов.

В буфет при этих словах вошел Бакланов, минуту назад расставшийся с Малютиным и Мелентьевым.

— Вижу по лицам, что общество чем-то сильно обеспокоено, — сказал он, окидывая всех быстрым

взглядом.

— Решаем вопрос: аксиос или не аксиос для нас новый директор.

Бакланов подсел к столу и попросил чаю.

— Ну что ж, — заговорил он. — Поскольку вы такой поклонник всякой тарабарщины, уважаемый

Александр Львович, то я вам скажу в вашем духе: аллотрией занимаетесь, то есть пустяками. Нам всем надо

подумать о другом. А не подумать ли нам всем вместе о том, что институт-то долгие годы работал, в сущности

говоря, плохо, вхолостую, только видимость соблюдалась того, что мы обслуживаем производство, а на самом

деле ведь в собственном соку варимся.

— Преувеличиваете! — возразил Белогрудов. — Гиперболизируете, Алексей Андреевич!

— Ничуть! Семь, а то и десять лет разрабатывать одну тему… Да за этот срок производство на полвека от

нас уходит вперед! Так что дело не в том — аксиос или не аксиос новый директор, достоин он или не достоин, а

в том, как вместе с ним сделать так, чтобы преодолеть толчение воды в ступе.

Бакланову принесли чай, он помешал в стакане ложечкой и, видя, что все молчат, продолжал:

— А что касается достоинств инженера Колосова… Не знаю, есть ли у него какие-нибудь выдающиеся

особенности, мне известно одно: это хороший металлург, прекрасно знающий производство и нужды

производства. Я читал его диссертацию…

— Он имеет ученую степень? — спросила Самаркина.

— Кандидат наук, — ответил Бакланов.

— Ну это уже совсем другое дело!

— Интереснейшая работа, — продолжал Бакланов. — Читаешь и чувствуешь: писал человек, который

умеет мыслить самостоятельно.

— Я очень рада, — сказала Серафима Антоновна, — что и вы, Алексей Андреевич, разделяете мое

мнение о Колосове.

— Простите, а каково ваше мнение? — спросил Бакланов.

— Самое лучшее.

Бакланов удовлетворенно кивнул.

— Время бежит, — сказала Серафима Антоновна, взглянув на часы. — Час обеда давно прошел. — Она

встала, все еще статная, прямая, несмотря на возраст, и пошла к двери.

Серафима Антоновна закрылась в своей рабочей комнате на французский замок и, стоя у окна, через

залепленные снегом стекла смотрела в парк. Мысли ее были расплывчаты… Вспоминалось, как Павел

Петрович бывал в этой самой ее комнате, вспоминалось, как бродили они вдвоем по тем вот дорожкам за

окнами, рассказывали что-то о себе, спорили. Какое было время! На десять лет моложе… Бедный Павел

Петрович! Его состояние даже и сравнивать нельзя с тем состоянием, в каком находилась она, когда умер ее

муж. Ну что ей тогда было? Двадцать семь или двадцать восемь. Сама молодость служила могучим утешителем,