это из-за полнейшего неумения и самого Белогрудова и его жены устраивать сложные квартирообменные

операции. Но Белогрудова такое объяснение нисколько не удовлетворяло. Он придумал другое. “Так дольше

сохраняется свежесть чувств, — говорил он, когда заходил разговор об этом. — Совместная жизнь с ее

неизбежной прозой сначала охлаждает, а затем и отталкивает друг от друга. А кроме того — целее нервы, шире

возможности для всестороннего самосовершенствования”. Специалистом в своей области холодной обработки

металлов он был хорошим, имел несколько печатных работ, в институте его ценили.

Напротив Белогрудова сидел Валентин Петрович Харитонов, инженер с белыми редкими волосами и с

такими же белыми глазами. Когда он улыбался, получалось очень странно: глаза стекленели, а уголки губ

загибались кверху. Это выглядело так, будто улыбается только нижняя часть его лица. Харитонов был самый,

как о нем говорили, мобильный сотрудник института. Он мог в любое время суток собраться и выехать в любое

место Советского Союза или куда угодно отправиться читать лекцию на любую тему. Он любил поезда,

гостиницы и биллиард. Сотрудникам института давно были известны его неизменные телефонные звонки после

рабочего дня. “Понимаешь, — замученным голосом говорил он в трубку жене, — директор поручил тут одно

срочное дело. Приеду поздно”. И пока он гонял шары в красном уголке, его жена рассказывала какой-нибудь из

своих приятельниц: “Вот пойду к ним в партийное бюро, пожалуюсь. Что он им, Валенька, двужильный, что

ли? То директор срочное задание, то местком в комиссию назначит, то доклад подготовь, то кружок веди, то

выставку организуй!.. Весь институт товарищ Харитонов тащит на своем горбу”.

О спинку стула Харитонова облокотился заведующий химической лабораторией Григорий Ильич

Румянцев, крупный химик, который, помимо работы в институте, еще и читал курс аналитической химии в

нескольких вузах. Он был толстый, грузный, пел в компаниях приятным тенорком, играл на гитаре. Большое его

лицо почти всегда улыбалось, глаза хитро щурились за выпуклыми стеклами очков.

Полной противоположностью Румянцеву и по внешности и по характеру была Нонна Анатольевна

Самаркина, высокая, худая, всегда чем-то озабоченная, никогда не улыбающаяся.

Олег Николаевич Липатов, заведующий издательским делом института, отставив стул от стола, сидел за

спиной Самаркиной.

Со стола было убрано, остались лишь два стакана с остывшим чаем да на бумажной салфеточке перед

Самаркиной лежал мандарин, расщипанный на дольки.

Все смотрели на Серафиму Антоновну, поскольку Серафиме Антоновне, как она сама только что сказала,

больше, чем кому-либо иному, знаком человек, которого — это уже точно известно — назначают директором их

института. Он вызван в Москву и вот-вот должен вернуться с приказом министра.

— Да, товарищи, я его знаю близко, — говорила Серафима Антоновна слегка нараспев. — Прекрасной

души человек. Отзывчивый, честный, мягкий.

— Товарищу с такими качествами лучше всего идти в детский садик, — сказал Харитонов, и глаза его,

как всегда, остекленели, а уголки губ загнулись кверху. — Воспитателем. У нас учреждение сложное. Тут нужна

крепкая рука.

— У нас была так называемая крепкая рука, Валентин Петрович, — возразила Самаркина. — У нас когда-

то был товарищ Федоров! Почему же вы не боролись за него, когда обком решил отстранить товарища Федорова

от руководства институтом?

— Товарищи, товарищи! — заговорил Белогрудов. — Пожалуйста, запомните, что никакая перемена

начальства никогда ни к чему не ведет. Одни ждут этой перемены, потому что надеются: вот их теперь заметят,

они пойдут в гору, и те-де и те-пе. Это бездарности, никто их не заметит, и никуда они не пойдут. Другие боятся

прихода нового начальства, думают: ах, ах, новое начальство окажется проницательнее старого, оно увидит, что

они ничего не делают, заставит их работать по-новому или вовсе прогонит. Это лодыри. Новое начальство,

однако, ничего не заметит и никого не заставит.