на его место, на котором полагается ставка кандидата наук.

— Он плохой работник, этот Ратников?

— В данном случае не имеет значения, какой он работник. У него нет диплома, вот что главное в данном

случае.

Павел Петрович невольно вспомнил чьи-то слова о том, что в институте Самаркина была известна как

незаменимый оратор на любых собраниях. На партийных, на профсоюзных, на производственных, на банкетах

по поводу чествования кого-либо и даже на панихидах, когда раздавался вопрос: “Кто хочет взять слово?” —

первой стремительно подымала руку Самаркина и зычным голосом выкрикивала: “Дайте мне!” Это ее качество

чрезвычайно ценил секретарь партбюро. Самаркина выручала его на тех собраниях, где никто не хотел

выступать первым.

— Я выясню обстоятельства вашего дела, — сказал Павел Петрович, скрывая возникающую неприязнь к

Самаркиной, — но прошу вас учесть, что в любом случае прежде всего значение имеет способность работника

работать, а не его дипломы. Дипломы — второстепенное.

— Но у вас-то, например, диплом ведь есть! — воинственно выкрикнула Самаркина.

— О нем никто никогда не вспоминает. В том числе и я.

— Вы что же, отрицаете роль документов, определяющих квалификацию специалиста?

— Ничего я не отрицаю. — Павел Петрович чувствовал, что раздражается все больше и что скрывать это

ему становится все труднее. — Но далеко не всё эти документы определяют. Они не определяют главного: того,

что человек получил от своей мамы, многоуважаемая Нонна Анатольевна.

— Если я поняла вас правильно, товарищ Колосов, если вы говорите о наследственности, то это же

типичный идеализм! Вы отрицаете значение воспитания, влияние среды!

— Короче, — сказал Павел Петрович подымаясь, чтобы дать понять Самаркиной, что разговор окончен,

— я разберусь в этом деле: вы — или Ратников, Ратников — или вы. До свидания.

После ухода Самаркиной Павел Петрович попросил Веру Михайловну Донду вызвать неизвестного ему

Ратникова.

Пришел молодой человек лет двадцати шести — двадцати семи с очень белым лицом и очень светлыми

длинными волосами, сероглазый и, как Павлу Петровичу с первого взгляда показалось, какой-то

девочкообразный — слишком скромный, слишком смущающийся и краснеющий. Павел Петрович с трудом

уговорил его сесть в кресло. Ратников раз десять сказал: “Ничего. Я постою”, прежде чем в конце концов сел. У

Павла Петровича невольно возникла мысль о том, что Самаркина, повидимому, права — свою должность

беленький молодой человек занимает преждевременно. Он спросил Ратникова, в каком отделе тот работает и

какой темой занимается.

— Вообще-то, — ответил Ратников тихим, срывающимся голосом, — моя тема — оборудование

мартеновских печей. Мы работаем вместе с товарищем Харитоновым. Но, извините, товарищ Колосов, я в

последнее время увлекся поисками способов, с помощью которых можно было бы увеличить производство

стали в действующих печах. Основную свою тему немножко запустил, на меня вот жалуются, говорят, что я

даром деньги получаю.

— Это кто же так говорит?

— Ну, и товарищ Харитонов и товарищ Самаркина. Они меня на партбюро вызывали. Я кандидат в члены

партии. Мне там очень попало. И я понимаю, что и вы… — Он замолчал.

— Что — что и я? — спросил Павел Петрович.

— Ну, что и вы мною недовольны.

В Ратникове Павел Петрович увидел подкупающую искренность, ту ясность и прямоту, которые

свойственны молодости. Он вспомнил себя в такие же годы. Он начинал чувствовать симпатию к этому

человеку.

— Так чем же вы увлеклись в последнее время, расскажите? — попросил Павел Петрович. — И что же

вам удалось отыскать?

— Видите ли, товарищ Колосов, — заговорил Ратников своим тихим голосом. — Стране надо очень

много стали, надо очень быстро увеличить ее производство. Это сделать можно совсем не обязательно только за

счет нового строительства. Это можно ведь сделать и за счет повышения емкости мартеновских печей. Нужна

только их частичная реконструкция.

— Правильно, можно так увеличить выпуск стали. Кто же возражает вам?

— Мне не то чтобы возражают, но говорят, что это совсем не научная тема, а чисто производственное