вот так образцовая комсомольско-молодежная! Словом, нарушено было все: и техника безопасности, и

дисциплина труда, и товарищеская солидарность, и комсомольская дисциплина; налицо было мальчишеское

ухарство — скверный пример другим.

— Давай рассказывай, — попросили Журавлева.

— Я, конечно, виноват, — сказал он, встав все там же, возле дверей. — Я это понимаю: товарищей

подвел, весь цех. Но виноват я совсем не в том смысле, как вы считаете. А по-другому. Я виноват, что плохо

рассчитал угол удара — получилось нечисто, мало потренировался.

Все загудели, зашумели. Осипов принялся стучать карандашом по графину: “Тише, товарищи, дайте

человеку сказать”. Кира Птичкина попросила: “Товарищ Журавлев, а в чем все-таки ваш фокус заключался,

расскажите, пожалуйста”.

— Это вовсе и не фокус — сказал Журавлев не без обиды. — Это точный расчет и решительность. У нас

в цехе есть один старик, он рассказывал, как раньше делали старые плавильные мастера: сунет руку в

расплавленный металл, вытащит — рука цела, даже холодная. Физический закон. Вокруг руки образуется

воздушная подушка. Я тоже… я целый год рубил рукой расплавленный шлак, полторы тысячи градусов.

Получалось.

Оля была уверена, что она уже где-то слышала эту историю, но где — вспомнить не могла. Она с

интересом смотрела на Журавлева, ее неприязнь к нему сменялась изумлением, недоумением: как можно

решиться рубить расплавленную сталь голой рукой? Перед нею встал сталелитейный цех, полыхающие

пламенем печи, огненные струи в желобах, пышущие жаром ковши, к которым подойти-то страшно, не то что

прикоснуться.

— Вы же сами нас учите, в газетах, в книгах пишете: храбрость, отвага, мужество, — продолжал

Журавлев.

— Так это же смотря где! — перебил его Осипов. — Ты будь храбрым в бою, в каком-нибудь

решительном испытании, а не во вред производству. Что ж ты сравниваешь несравнимое!

— А чего тут несравнимого! — Журавлев не терялся. — А где же тогда учиться храбрости и мужеству, на

чем и как их испытывать? Или только велите о них рассуждать на собраниях и теоретических собеседованиях?

Вот, пусть какой-нибудь ваш лектор по вопросам мужества и отваги придет, да и попробует на практике…

— Глупости ты начинаешь говорить, товарищ Журавлев, — сказал Осипов.

— Может быть. — Журавлев пожал плечами. — Только еще раз говорю: виной своей считаю плохую

подготовку к испытанию, неуклюжесть… поспешил.

— Вот мы и всыпем тебе строгача за такое непонимание своей вины.

— Пожалуйста, всыпайте. А все равно мужчина должен быть мужчиной.

Он стоял прямой, спокойный, убежденный в своей правоте, совсем не такой, каким был в сквере, и даже

не такой, каким вошел сюда пятнадцать минут назад.

— Кто, товарищи, за то, чтобы дать Журавлеву строгий выговор? — спросил Коля Осипов.

Оля вместе со всеми машинально подняла руку, и в этот момент ее глаза встретились с глазами

Журавлева. Журавлев усмехнулся не то жалостливо, не то презрительно. У Оли зазвенело в голове, так смутил

ее этот взгляд. Чтобы скрыть свое смущение, она сказала: “Безобразный поступок!” Голос ее прозвучал где-то

далеко, был он чужой, она чувствовала, что говорить ничего не надо было, что говорит чепуху, от этого стыд

усилился; в довершение оказалось, что все уже давно опустили руки, а она свою все еще держит поднятой.

Журавлев вышел. Оля посидела с полминуты и, не в силах сидеть дальше, тоже выскользнула в коридор.

Она догнала его уже на лестнице.

— Журавлев, послушайте, — сказала она, — я вам сейчас все объясню.

Журавлев посмотрел на нее хмурым взглядом и сказал:

— Эх вы, блюстительница!

Он вышел на улицу. Бежать рядом с ним по улице и пытаться что-то на ходу объяснять было немыслимо.

Да и что объяснять? Что она может объяснить? И вообще, зачем она вышла, что ее подняло и погнало вслед за

этим чужим человеком? Оля осталась в вестибюле, медленно поднялась по лестнице. Заседание бюро

продолжалось еще часа два. Оля этих часов уже не заметила, она хотя и сидела на прежнем своем месте за