Рука проталкивалась в темное, горячее, красное. Опытные пальцы находили матку, делали массаж, сжимались и разжимались. Женщина стонала, закинув голову, и другие женщины зажимали ей рот кофтами и платками, чтобы снаружи не услышала надзирательша. Я сейчас кое-что сделаю еще, потерпи, шептала Тереза. Женщина сжимала зубы и губы и терпела. И это было хорошо, правильно.

А сейчас из тебя пойдет кровь. И ты немного потужишься. И из тебя выйдет плод. Не плачь по нем. Ты еще родишь дитя. Если выйдешь отсюда. А ты отсюда выйдешь. Ты доживешь. Ты не умрешь. Не умрешь.

И женщина, что корчилась от боли под ее чуткими, подвижными зрячими руками, повторяла вслед за ней послушно: я не умру. Я не умру.

А потом, извергнув плод, держала его на руках и плакала.

А потом, завернув в изодранную на лоскутья нижнюю юбку, украдкой, до отбоя, за бараками, пробиралась в туалет и там, зажмурившись, швыряла в круглую жуткую вонючую дыру того, кого в мыслях покрывала поцелуями, прижимала к сердцу и весело подбрасывала в воздух. Своего ребенка.

И однажды к Терезе Дейм, врачу лазарета в Аушвице, явилась еще одна беременная.

Пока она шла к Терезе, еле переставляя ноги, через весь длинный барак, Тереза опытным глазом схватила: срок небольшой, а плод крупный. Женщина была одета не в штаны и полосатую рубаху -- в широкое полосатое рабочее платье, и под складками надзиратели не смогли пока обнаружить ее живот. Она, Тереза, видела, а немцы -- нет.

Женщина подошла близко к нарам и чуть тронула руку Терезы.

– Добрый вечер, - прошептала она.

– Добрый, - ответила Дейм.

Она видела: женщина не немка, но хорошо говорит по-немецки.

– Я хочу...

– Я знаю, - перебила ее Тереза.
– Ложись, я тебе помогу.

– Нет. Я хочу, чтобы вы помогли мне сохранить ребенка.

Тереза на миг онемела.

– Ты не хочешь жить. В Аушвице беременных убивают, как только обнаружат брюхо.

– Я знаю, - теперь перебила Терезу она.
– Все знаю. Но помогите. Помогите!

Тереза впервые видела такие глаза.

Она утонула в этих глазах. Пыталась выплыть. Вглатывала воздух. Задыхалась. Нахлебалась отчаяния и слез. Гребла, выгребала сквозь дикое горе. И не было просвета. И затягивала пучина. И, чтобы спастись, Тереза выдохнула:

– Я... попробую...

Двойра сцепила зубы. На щеках, над челюстями, двигались, шевелились желваки.

– Попросите доктора Менгеле. Или... кого-то из его помощников. Пусть они знают. Пусть... позволят мне... выносить его... и родить. Прельстите их...

Двойра замолчала.

Тереза сдавленно крикнула:

– Вы добровольно отдадите вашего ребенка для опытов?!

Заклеила себе рот рукой. Так сидела, испуганно, диким зверем, косясь в барачное окно.

– Я никому его не отдам, - твердо сказала Двойра.
– Ни для каких опытов. Я хочу его родить! Родить! Чтобы он жил!

– Но это невозможно! Здесь этого нельзя! Я могу сохранить жизнь только вам! Вам, понимаете, вам!

Двойра не опускала головы. Глядела Терезе в глаза.

– Фрау Тереза.
– Она облизнула сухие губы. Вздохнула.
– Тогда я пойду сама к ним. И скажу: стреляйте. Сразу! Чтобы все сразу! Кончилось.

Дейм взяла Двойру за руки.

– Тихо, тихо. Не так громко. Многие уже спят. Вы из какого барака?

– Из пятого.

– Вы должны вернуться до отбоя.

– Я вернусь.

– Я же сказала вам: я попробую заступиться за вас. Но если у меня не получится -- простите меня.

Двойра встала. На ее худом страшном, темном лице проступила странная, тревожащая, довоенная безмятежность. Будто бы она отправлялась на танцы. Или только пришла с танцулек, и сбросила туфельки, ой, они ей так жмут.

Она положила невесомую руку Терезе на плечо и тихо сказала:

– Прощаю.

На другое утро Тереза Дейм, придя в лазарет и чисто, до скрипа, вымыв руки, дождалась, пока явится доктор Менгеле; а когда он пришел, сияющий, одетый в безупречно выстиранный черный китель и черные галифе, она шагнула к нему, как шагнула бы в пропасть, улыбаясь, показывая ему все свои еще не выбитые, еще не выпавшие от цинги и недоедания, еще ровные, как белые зерна, зубы, и сказала, головой в холодную воду: герр Менгеле, у меня есть превосходный подопытный кролик, мы должны использовать этот шанс, я знаю одну беременную из пятого барака, я сама ее выследила, она прекрасна, в том смысле, у нее очень крупный живот, я, как врач, утверждаю с большой вероятностью, что она вынашивает близнецов, а может быть, даже тройню, вы так интересуетесь близнецами, нам просто необходимо их сохранить, сохранить ее необычную беременность, и именно благодаря этой женщине мы сможем с вами провести новый цикл исследований на благо бессмертного Третьего Рейха.

Проговорив это все, Тереза изящно, почти легкомысленно поправила худыми ловкими пальцами шапочку и ясно, чисто посмотрела в веселые, вечно прищуренные, масленые глаза доктора Менгеле своими большими черными, горячими глазами.

Менгеле подмигнул Терезе и повернулся к ней спиной, чтобы посмотреть на себя в зеркало.

Он придирчиво и самодовольно оглядывал себя в лазаретном зеркале, снимая с плеч, с обшлагов, с груди невидимые нити, волоски и пушинки. Он всегда был так аккуратен. Так подчеркнуто, последовательно аккуратен.