3. Командирам и комиссарам корпусов и дивизий:

а) безусловно снимать с постов командиров и комиссаров полков и батальонов, допустивших самовольный отход частей без приказа командира корпуса или дивизии, отбирать у них ордена и медали и направлять их в военные советы фронта для предания военному суду;

б) оказывать всяческую помощь и поддержку заградительным отрядам армии в деле укрепления порядка и дисциплины в частях.

Приказ прочесть во всех ротах, эскадронах, батареях, эскадрильях, командах, штабах.

Народный комиссар обороны И. СТАЛИН

[двойра лагерь роды]

Они все, барачные женщины, приходили глядеть на мой живот.

Тут беременных не было.

Были те, кого оторвали от детей и силком привезли сюда; были такие, у кого детей расстреляли на их глазах, и они поседели враз, и им уже было все равно, живут они или не живут; были те, кому дозволили родить, и потом орущего младенца, вырвав из рук матери, топили в бочке с черной тухлой водой две немецкие злобные крысы - одна бывшая повитуха, другая бывшая шлюха; были такие, кто пригрудил к себе чужих сирот и сделал их вроде как своими детьми; но тех, кто ждал бы ребенка, у нас в бараке не было. Кроме меня. Только я. Одна.

Всем было странно ощупывать мой круглый, вздутый живот, женщины даже слегка мяли его, как нежное тесто, вздыхали.

Скоро стало трудно скрывать беременность от надсмотрщиков. Когда на перекличке выкликала всех углоплечая мужиковатая немка, я очень боялась. Немка не знала меня, ей было все равно, если я окажусь в числе тех, кто сделал шаг вперед и кого сегодня надо убить. Белокурая итальянка уже знала меня. Она мне дала лекарства для Никиты. Никита выздоровел. Лекарств осталось еще немного, и я прятала их за пазухой - вдруг заболеет кто-нибудь еще, пригодятся.

Итальянка пила со мной чай и ела бутерброды. И это означало: она теперь меня не тронет.

А может быть, это совсем ничего не означало.

Мне было уже очень тяжело ходить на работу. Тачки с землей и камнями я возить не могла. То и дело сгибалась, хваталась за живот: в животе болело, ребенок возмущенно толкался головкой и коленями. Солдаты скалили зубы. Их веселило то, что я брюхатая. А я повторяла одно: Гюнтер, это твой ребенок, это твой ребенок, Гюнтер.

И мне казалось, Гюнтер слышит меня.

Однажды солдат ударил меня плетью: я выронила из рук кирпич. Строили новый барак, и нас, женщин, гоняли перекладывать кирпичи из грузовиков поближе к стройке. Я выронила кирпич, и он разбился. Солдат подошел и ударил меня плетью наотмашь. Я упала на землю и закрыла живот руками. Он сейчас ударит сапогом мне в живот!

– Лучше застрели сразу, не бей!

Кто это крикнул? Я сама? Или кто-то из женщин? Я не знала. Солдат стал бить меня плетью. Он бил меня по голове, по груди, по спине, по животу. Я закрывалась руками, но все равно рубцы вспухали, и текла кровь. Это когда-нибудь кончилось. Солдат плюнул, засунул плеть за ремень и отошел. Я поползла прочь. Это было так жалко, гадко. Я, Двойра Цукерберг, отличница, спортсменка, разряд по плаванию, лучшая певица школы, ползла на животе, по земле, в пыли, прочь от немецкого парня, в кровь избившего меня.

Женщины боялись ко мне прикоснуться. Они, никто, не подали мне руки. Я ползла и ползла, и старалась смотреть прямо перед собой, не потерять из виду свой приземистый барак. Туда мне нужно доползти. Встать я уже не могу. А доползу все равно.

На миг подумалось: солдат с вышки видит меня, у него будет развлечение, он может искать меня дулом, живую мишень, и, найдя, выстрелить. Это охота.

– Что встали! Работать!
– крикнул за моей спиной жесткий каменный голос.

Женщины зашевелились. В барак я ползла, как по пустыне.

Агарь и Измаил в пустыне, вдруг вспомнила я картинку из старой Библии в кожаном переплете, лежащей у папы на письменном столе. Тяжко, жара, песок, камни, скалы, ни капли воды, ни ручья, ни колодца, хочется пить, так сильно, страшно хочется пить. Молоденькая девушка, с ребенком на руках, сидит на палящем солнце, среди камней. Она очень хочет пить. Она знает, что сейчас умрет, и ей так не хочется умирать! Она так не верит в это! Она смотрит в лицо своего мальчика. Черненького, кудрявого мальчика. Он открывает ротик. Он ищет сладкую влагу. Ее грудь. Каждый ищет влагу. Влага - жизнь. Мать - питье. Мать - еда. Мой мальчик, ты же мальчик там, у меня внутри! Я знаю это! Как мне выжить, как спастись, чтобы ты родился?!

Когда я доползла до двери барака, дверь уже была открыта. Из черного проема вытянулись руки, много рук, и подхватили меня.

Я лежала, на лоб мне руки положили мокрую тряпку, еще одни руки поднесли мне ко рту пить. Пить! Спасибо! Агарь напилась и улыбнулась. Измаил у нее в животе радостно перевернулся.

Еще одни руки погладили меня по щекам. Далекий голос произнес:

– На сносях баба, скоро родит. Несчастная!

"Я все равно счастливая", - сказала я себе и Гюнтеру, и провалилась во тьму.