И он тогда не выдержал и заплакал, громко зарыдал на весь зал, и отец, стыдясь и ругаясь, уводил его, зажимая ему кривой от плача рот белым кружевным маминым платком, из зала вон, от музыки прочь, и ему казалось - весь народ, весь красивый и приличный люд в смокингах, алмазах и жемчугах, мехах и лаковых туфлях лошадино ржет, хохочет над ним.

Валькирии летели. Разрывы гремели. Далеко в небесах смутно виделась фигура в латах - то ли женская, то ли мужская, длинные волосы вились, струились по ветру. Все-таки это женщина была. Она следила за ним. За жизнью его.

"Брат, - шептали губы, - спасибо тебе, брат, ведь я живой".

Задирал голову. Летела и переворачивалась в воздухе со спины на живот белокурая женщина, он теперь мог хорошо ее рассмотреть. Густые, лошадиной гривой, мощно веющие среди туч волосы. В косу такие заплести - косу не приподнять, бревна тяжелее. Гюнтер щурился и улыбался. Милая, родная; может, Фрикка, а может, Брунгильда, прямо с фиалковых полей Валгаллы. Он сильнее задрал голову и чуть не переломил себе шейный позвонок. В голове загудело, земля закрутилась вокруг него в бешеном вальсе. Он потер шею жесткой наждачной ладонью. И тут ухнуло совсем рядом, и он свалился на землю, вжался в нее.

Лающий голос отдавал команды - Гюнтер не слышал. Ослеп и оглох. Земля забила глазницы и глотку, как та. давняя музыка. И музыка родилась внутри. В полнейшей, мертвой и белой тишине. Она поднялась снизу вверх и вылилась через рот - так выливается вино из бокала.

Очнулся; его тащили на носилках. Он понял, что думает, мыслит, - и его пробрал смех.

Мертвые не думают!

Кто знает, что будет, когда ты умрешь? Никто. Ни ты... ни... она...

Пока его несли на носилках санитары - он поискал глазами в небе. Все. Валькирия улетела.

"Брат, видишь, я опять жив, а сколько умерло, убито. Хайль!"

ГЛАВА СЕДЬМАЯ. ОТРАДНЕЙ КАМНЕМ БЫТЬ

[дневник ники]

20 мая 1942 года

Нас отправляли в Германию. Погружали в эшелон. Май, и Курск весь в цвету, сады цветут, и такой аромат! Мне только что исполнилось тринадцать лет. И я перешла из шестого класса в седьмой. Пришла повестка, явиться на вокзал во вторник, в пять вечера. И в повестке угроза: если не явитесь, придем к вам домой с собаками!

Собаки у немцев злые, страшные. Овчарка загрызла соседнего Толика. Мать Толика упала замертво, и ее не откачали. Их похоронили вместе.

Нас всех посадили в товарняк, в таких перевозили коров и телят. Столько людей затолкали в вагоны! Не вздохнуть. Ноги не вытянешь. Душно так, что люди теряли рассудок. Пока мы до Германии ехали - люди умирали, и их нам велели на ходу выбрасывать из вагонов. Мы плакали, отламывали доски от стенок вагона и вышвыривали трупы на насыпь. На полу в вагоне солома. В углу отхожее ведро вонючее. Вверху окошко за решеткой. В нем видно небо. Один раз в день нас кормят. Дают кусок хлеба, очень маленький, не наешься, и воду. Воду наливают в грязные миски. Мы чувствуем себя собаками. Собак мы в мирное время вкуснее кормили. А однажды дали в закопченном котелке свекольный суп. В нем плавали кусочки свеклы, ботва и черви.

Я устала от бомбежек! Я устала от раненых и убитых. Когда бомбили - во всех вагонах поднимался дикий плач и вой. А я молчала. Мне соседка Оксана шепчет: "Ника, давай под шумок убежим!" Дура она. Куда бежать? Всюду фрицы с овчарками и с автоматами. А потом думаю: побежим, пусть застрелят, и муки кончатся разом.

28 мая 1942

Привезли в Германию. По Германии ехали - высовывались из товарняка: поля ухоженные, деревеньки чистенькие, в каждой деревне кирха островерхая! Заставили выйти. Мертвые остались в вагонах. Мы жадно вдыхали свежий воздух. Нас всех остригли наголо и взяли отпечатки пальцев. Потом скомандовали: "Марш в вагоны!" И опять колеса застучали. Везут. Куда? Умирать? Или жить?

Станция. Велят нашему вагону: "Выходи!" Мы все столпились около станционного домика. Подошли люди. Немцы. Мужчины и женщины. Стали нас разглядывать. Щупали груди, плечи, волосы, заглядывали в рот и считали зубы. Я видела, как ощупали и обсмотрели Оксану, и как немец заплатил толстому военному бумажную денежку, грубо дернул Оксану за руку и увел с собой.

Ко мне тоже подошли. Двое. Наверное, муж и жена. Хорошо, даже богато одеты. Худые, заносчивые, у женщины лошадиные зубы торчат из-под губы. С меня сорвали платок, и немецкая дама стала копошиться у меня в голове, и повторяла одно слово и брезгливо плевала в сторону. Это она искала у меня вшей. Муж расплатился. Жена дала мне подзатыльник и крикнула визгливо: "Шнель, шнель!"

Они пошли, и я пошла за ними, они шли быстро, и я почти бежала.

11 июня 1942

Я теперь работаю у немецкого богатея. Он тычет себя толстым пальцем в толстую грудь и важно надувает щеки: "Я барон, барон! Ты служишь у барона! Гордись!" Я уже много чего понимаю по-немецки. У меня много работы. Я встаю в пять утра. Очень хочется спать, ужасно. Сначала ухаживаю за скотиной, задаю ей корм. Барон держит коров, лошадей, свиней, кур и индюшек. Потом варю детям еду и отдельно - хозяевам. Детей у барона трое. Они капризные. Младший мальчик все время бьет меня чем ни попадя, а иной раз швыряет в меня вещами. Однажды бросил в меня подсвечник, и чуть не попал в висок, я увернулась в последний момент. Потом я - прачка. Каждый день - гора белья. Они каждый день надевают все чистое. И постели меняют через три дня. Требуют крахмалить простынки и наволочки. Ем я два раза в день в корыте вместе со свиньями. Так приказал барон. Свиней зовут Ирэна и Карла. Я встаю перед корытом на колени, опускаю лицо к корыту, плачу и ем руками свинячью баланду.