А с черных небес шел белый железный снег, круглые железные шарики лупили меня по щекам и губам, по груди, по бешено вздувающемуся животу. И я ловила снег ртом.

Внесли меня в медпункт. Положили на кушетку. Итальянка набрала в шприц лекарство, подняла шприц, выпустила из иглы струю жидкости. Задрала мне юбку. Помазала ваткой со спиртом мою ногу, выше колена. Безжалостно, больно сделала укол. Пустой шприц аккуратно положила в кипятильник.

– Ну как? Легче?

Я молчала. Потом спросила:

– А вы зачем меня спасаете? Вы не отберете у меня моего ребенка? Я знаю...

– Что знаешь?
– спокойно спросила Гадюка.

– Вы из крови младенцев делаете снадобья. Вы ставите всякие научные опыты! Вы...

– Мало ли что делают врачи великого Рейха.
– Голос итальянки звучал холодно и надменно.
– Это не твоего ума дело.

– Значит, не отберете?

Я очень беспокоилась. Темные птицы летали у меня перед глазами. Это от лекарства, я знала.

– Кому ты нужна. Ты и твой ребенок.

– Зачем же тогда?!

Боль навалилась, придавила меня к стерильной кушетке. Пахло лавандой от чистых простыней. Спиртом - от рук Гадюки. Она низко наклонилась надо мной, я близко увидела ее лицо, широко расставленные, как у коровы, большие глаза, они дышали снегом, ветром и льдом.

– Просто так.

– Просто... так?

– Да. Представь себе. Можно в жизни ведь что-то делать и просто так. Просто я так захотела. И все. Ясно?

Черные птицы захлопали крыльями, заслонили мне глаза, когтистые лапы схватили сердце, и я перестала дышать и чувствовать.

Очнулась я оттого, что мои внутренности рвались на куски. Я выворачивалась наизнанку старым, дырявым чулком. Это было стыдно и дико. Я попыталась вобрать в себя, обратно в живот, выходящие наружу потроха. Напрасно. Из меня выходила моя жизнь. И я ее теряла. Сейчас потеряю. Сейчас! И не вернуть.

Я выгнулась дугой, потом подтянула колени к подбородку, потом повернула голову и стала видеть. На меня смотрели три пары детских глаз. Все мои дети сидели на полу и глядели на меня, а я корчилась перед ними, будто меня поджаривали. Ах, как стыдно! А я еще рассказывала Лизе россказни про чудесный пояс!

Чужие холодные руки надавили мне изо всех сил на голый живот. Обожгли льдом. Я дернулась. В руках Гадюки блеснуло лезвие. Ну я же говорила, что она хочет зарезать меня!

Она наклонилась надо мной и махнула скальпелем. Я не видела, что она делала внизу моего живота. Может, убивала ребенка, я не знала. Таким скальпелем только ткни в сердце! Но странную легкость и странную свободу почувствовала я. И из меня будто выскользнула наружу вся моя боль и вся моя надежда. Выкатился огромный, цветной, кровавый, теплый, горячий и сияющий шар; он вкатился прямо в сердцевину тьмы, и вспыхнул, и осветил все, все тайные уголки, весь мрак, всю печаль и скорбь. Радостью - осветил. И поджег.

И воздух вокруг моего живота загорелся, и внутри костра раздался крик:

– А-а-а-а-а! А-а-а-а-а!

Это кричала не я. Это кричал другой человек! Человечек! А может, зверек!

Он кричал и плакал, и жаловался, и извивался, и поджимал к красному тельцу кривые ручки и ножки, а изнутри меня к нему тянулась, ползла красная узкая, длинная змея, переливалась, вспыхивала огнями, билась, шевелилась. Гадюка опять взмахнула скальпелем и отрезала змее голову. А кусок ее туловища крепко перевязала бинтом.

– Сейчас выйдет послед. Ждем.

Холодом, ледяной водой голос окатил.

Гадюка сказала это по-итальянски, но я все поняла.

Мне стало совсем легко и пусто. Я могла бы, взмахнув руками, полететь. Гадюка подхватила моего ребенка на руки. Поднесла близко ко мне, так близко, что я увидела разводы крови у него на животе, щелки слепых глаз и рот, раззявленный в долгом страдальческом крике.

– Видишь? Мальчик. Запомнила, что мальчик? Ты была права.

– Я знала, - выдохнула я.

– Эй, ты!
– Гадюка обернулась к Лизе.
– Хватай простыню! Вон там! Неси сюда!

Лиза вскочила с пола и метнулась к стеклянному шкафу. Вытащила снизу белую, снежную простыню. В лютый холод, в чистоту и печаль завернули моего ребенка. Твоего ребенка, Гюнтер.

Я запоздало заплакала и стала искать, хватать руку Гадюки, чтобы поцеловать ее. И я сделала это. Я поцеловала руку у убийцы и фашистки. У женщины, что убила тысячу, десять, сто тысяч людей. Но она спасла меня и приняла моего ребенка, и обмыла его в лохани, и обработала ему глаза и уши, и запеленала, и поднесла к моей груди, и поэтому я, обливаясь слезами, целовала ее холодную, равнодушную руку, пальцы с изящными ногтями, сточенными немецкой пилочкой, намазанные алым кровавым французским модным лаком.