в глаза огненный язычок! Я так и встрепенулся. А это, всего-навсего, зарянка собиралась

сесть мне на голову, чтобы юркнуть в ёлку. .

На другой вечер, скрытно приближаясь к осине, слышу обычную песню скворца. Не

замечая меня, он шевелит крылышками, причмокивает и трещит. Но как только я

показываюсь, он скрывается в дупло...

Так вот кто здесь обитает, – подивился я и подумал:

«Какая разница в повадках скворцов: один – песней встречает меня у калитки, другой

стал дикарем. Живя вдали от людей, он усвоил лесные привычки: перестал доверять

человеку».

НА ЗНАМЕНКЕ

Думаете, боятся дикие птицы близости жилья и не селятся рядом с большими городами?

Ошибаетесь! Для дичи важно, чтобы были укромные уголки, где бы её не трогали. А уж

она сама проверит, можно ли ей там водиться.

По взморью на Знаменке, у самого Ленинграда, есть заводи с шумящими камышами.

Растут по ним рогоз, кубышки, рдесты; на кочкарниках – осока; по краям – кустарники.

Всю ночь на воде отсвечивают «зори» – отблески ярких огней города. Сюда доносятся

звонки трамваев, шум мчащихся машин, заводские гудки. Но всё это мало тревожит

пернатый мир.

На Знаменке, в Мурье, запрещена всякая охота, словом – здесь заказник.

Хотите посмотреть, что тут творится весной?

Сойдем у тех каменных громад с трамвая и свернем вправо на луга. Отсюда стежкой

пойдем к зарослям ив.

Не верится вам, что возле нас пчёлы кружат? Они! Они – золотистые труженицы. Надо

же им собрать свой первый медовый взяток с барашек верб и бредин. Это «городские»

пчёлы. Где-нибудь в окне дома-гиганта сделан леток, а в квартире на подоконнике стоит улей.

Есть любители-пчеловоды и в самом Ленинграде: и в городе пчелам на всё лето обеспечен

сбор меда. В городских парках цветут медоносы: клены, сирень, липы; березы, осины дают

пыльцу; копошатся пчёлы в садах и скверах, хлопотливо обследуя нежные венчики

всевозможных цветов, высасывая капельки нектара...

Слышите – жаворонок! Да не туда смотрите! Без привычки на солнце его трудно

заметить, – очень уж высоко трепещет. Журчит, журчит в одной точке лазури и – камнем

вниз. Где-то рядом у него гнездо на земле...

Вот мы и на месте. Теперь слушайте и глядите в оба. Много здесь любопытного, всякие

утки тут водятся. Они сами себя обнаружат. Только не зевайте...

И, будто нарочно, кряковая утка дала знать о себе:

«Квэ-эк! Квэ-эк! Квэ-эк! Кваа-ква-ква!» – разнесся её призыв.

– Ой, так близко?

– А чего ей бояться! Наверно, вон на той заводинке плещется... Так и есть.

«Жвя-ак! Жвя-ак!» – отзывается нарядный селезень. Он-то уж знает, куда его зовут. «Тих-

тих-тих-тих» – просвистел крыльями и плюхнулся в гости.

Над камышами протянули длинношеие шилохвости с острыми хвостами... Где-то

крякнула скромная утка-широконоска, – клюв у неё лопатой... Там с дребезжащим свистом

мчится табунок чернопегих гоголей, тех самых, что в дуплах гнездятся. Неожиданно за

стеной камыша что-то с грохотом обрушилось – то гоголи опустились на воду.

Вдруг издали донесся перезвон колокольчиков, – парочка самых маленьких и юрких

уточек чирков-свистунков мелькнула таким молниеносным зигзагом, что звук их полета

послышался лишь после того, как самих чирков и след простыл.

В залитых водой кустах ивы-бредины кто-то потрескивает: «Трль, трль, трль». То

селезень чирок-трескунок подружку ищет.

А там вон, на чистой луговине, полюбуйтесь куликами турухтанами! В пышно цветистых

воротниках они топчутся друг перед другом, будто непрочь подраться. На самом же деле, это

– одно красование. Турухтаны весною замечательны тем, что самцы их окрашены всяк по-

своему. Не найдете среди них хотя бы двух с одинаковой расцветкой...

А бекаса угадали? Немудрено его узнать. Слышите, как он в воздухе играет, словно

барашек блеет?