как мишка. Глубоко в земле его жилище. Сюда ведет главный ход-нора, а есть и отнорки –

запасные ходы на всякий случай. Барсук – опрятный зверь, имеет отдельную спальню с

мягкой подстилкой, кладовую. Всюду чистота и порядок. Насчет еды он неразборчив:

личинки майских жуков, лягушки, змеи, ягоды, корни растений, грибы – всё годится ему.

Подземный обитатель три четверти своей жизни проводит в логове. Его мощному

плосковатому телу не страшны и обвалы, – как крот, пророется из-под любой толщи. Он ни с

кем не затевает ни драк, ни ссор, но умеет постоять за себя. Однажды пришлось мне увидеть

это. Барсук запоздал с ночной охоты. Утро застало его на пути к «дому». Тут врасплох и

налетели на него собаки. Сцепились в общей свалке и не разобрать – чей верх. Только, гляжу,

вылезает из живой кучи барсук, ощетинился, сердито шипит и отступает. Собаки,

повизгивая, зализывают свои раны от барсучьих зубов и когтей. Прочная же шкура барсука

оставалась невредимой. После такого «угощения» псы уже не набрасывались, а лишь с лаем

провожали толстяка, который добрался до песчаного обрыва и зарылся в валежнике.

И вот теперь, возвращаясь из леса, я споткнулся о свежевыброшенную из норы землю.

Редко увидишь барсука в его домашних заботах. Забываю о своих грибах. Решаю

подкараулить зверя. Зрение у него так себе, но чутье отменное, поэтому затаиваюсь в кустах

за ветром.

Терпеливо жду. И всё же толстый отшельник появляется неожиданно. Высовывается из

норы белая голова с черными полосами по бокам морды. Осторожно принюхивается барсук.

Опять скрылся. Послышалась возня, из норы по откосу сыплется земля. Догадываюсь –

очищает «квартиру», – зимой ведь он спит в ней, хоть и не так крепко, как медведь, в

оттепель выходит на прогулку. Вот снова вылезает барсук. Он пятится, подгребает ко мне

землю.

Очень забавно: пыхтит зверь, ползет задом прямо в мою сторону, а мне шелохнуться

нельзя. Шагов пяти не дополз, отряхнулся, старательно почистил себя.

Куда же неуклюжий толстяк направляется? Ага, к кучам сухой листвы! Заготовил листья

и теперь собирается стаскивать их в свой дом. Хлопотливо возится, подгребает листву

передними лапами к себе.

Вдруг горка листьев сама приподнялась и покатила. Опешил зверь от необычного

явления: никогда ещё листья не удирали от него таким способом. Торопливо догнал

убегающие листья, попридержал лапой и ткнул в них носом, – в чём, мол, тут дело? А кучка

как зафукает да как толкнется – и угодила в нос барсуку. Подпрыгнул барсук, попятился,

дыбом поднялась его щетина. Рассердился, зашипел. Трясет мордой, трет её лапами. А горка

дальше покатила...

То был еж. Он тоже собирал подстилку для логова, набрел на готовое и поживился

чужим добром: покатался в листьях, нанизал их на иглы и потащил.

Испугался барсук и шмыгнул в свою «крепость».

Я взял тяжелую корзину с грибами, спустился по откосу и вышел на тропинку.

В ЧАЩЕ

Если хочешь душу леса по-

стигнуть, найди лесной ручей

и отправляйся берегом его

вверх или вниз.

М. Пришвин

Побываешь в этом краю чащоб и лесных просторов, и не кажется дивным, что здешняя

станция, ближайшая деревня и окружающие их необозримые леса носят одно и то же

название – «Чаща».

Сплошной сумеречный ельник с зубчатыми вершинами заглушил всё растущее в нём.

В обнаженном по-осеннему березняке с осинником по низу хорошо заметны темнины

еловой молоди. Разрастаясь с годами, ели и здесь вытеснят своих соседей, под защитой

которых вначале спасались от поздних весенних заморозков еловые всходы.

Величаво затих красный бор. Сомкнувшись вершинами, разбегаются вширь ровные

сосны с высокими и чистыми от сучьев стволами. Но и меж них темнеют пирамиды елей.

И моховых гладей в Чаще хватает.

Дичные тут места, водятся разные звери, особенно много беляков...

В дождевых плащах мы с товарищем уютно расположились у огня на опушке ольшаника

с елками. Попивая чай, ждем утра, чтобы потешиться с гончими. Это быстроногие зверогоны

из старинной породы, выведенной в минувшие века костромичами. Желтоватые, с темными