обманывает охотника, прерывая игру на любом её колене».

Дело обстоит проще. Мошник жарко играет, а горячий охотник, волнуясь, спешит к нему

и, не выждав, пока сплошной щелкоток перейдет в точение, торопится шагнуть. Глухарь

сразу же смолкает. Значит, в таком неожиданном перерыве виноват сам охотник. Не надо

забывать и того, что даже в том случае, когда шаги охотника «уложатся» в глухую трель,

напуганный молодой или не разыгравшийся старый глухарь поют с перебоями.

Иногда некоторое время раздается только односложное «док» или «тэк», и на этом всё

кончается. Собираясь запеть, мошник обязательно, хотя бы с промежутками, сдваивает «.тэк-

тэк». Помолчит, и опять слышно: «тэ-тэк». Разыгравшись, глухарь беспрерывно льет песню

за песней, начиная ее: «Тэ-кэ-тэ-кэ-тэкэтэкэтэкэ...» Прерванная игра глухаря, в зависимости

от причин и длины перерыва, вновь начинается со щелканья или тэ-канья...

Стою, значит, и слушаю мошника, поющего впереди меня. А кругом светает. Начинаю

подходить к птице. Ружье у меня за плечом, в руках... палка. Пока в воздухе струится «тэкэ»,

не шевелюсь. Но вот глухарь заточил, делаю два-три шага и на ходу намечаю место для

очередной стойки, чтобы, надежно опираясь на палку, скрытно ожидать следующей трели.

Случается, глухарь вдруг беспричинно смолкнет и «продержит» охотника в

неподвижности одну, пять, десять минут, а то и больше. Попробуй тут устоять! Стоишь-

стоишь, нога затечет в неудобной позе, а переставить её нельзя, раз глухарь молчит. Не

выдержишь, зашатаешься или хрустнешь откуда-то взявшейся хворостинкой – вот и прощай

охота! С палкой в руках – другое дело. Тут сколько угодно выждешь, особенно если

остановишься с уменьем.

Много ли шагов можно сделать под песню?

Затемно и при удобном подходе опытные охотники продвигаются на три-четыре шага. В

ломняке, воде, по ледяной корке – ограничиваешься одним-двумя шагами. Глухая трель

длится примерно четыре секунды; поэтому, идя по непрочному насту или сухому валежнику,

с последним шагом надо сразу же проламывать ногами неустойчивую опору, чтобы стать на

твердую почву.

Сейчас, скрадывая переднего петуха, мне не пришлось прибегать к этому приему, – идти

было мягко. Пришлось только прятаться за деревья и кусты... Обхожу полянку. Лучше пройти

несколько лишних метров, но двигаться скрытно. Неожиданно упираюсь в просеку. Тут уже

деваться некуда. Под глухую трель стремительно мчусь семь-восемь шагов вперед и успеваю

прислониться к сосне на другой стороне просеки.

Подхожу ближе и, стараясь наглядеть певца, ищу его глазами... Вижу! Сначала мое

внимание привлекает большое темное пятно в хвое; приглядевшись к нему, различаю

играющего мошника. Позу его можно представить себе, вспомнив фигуру рассерженного

индюка. Шея и хвост круто подняты вверх, полураскрытые крылья опущены. Только глухарь,

как всякая дикая птица, стройнее и красивее.

В начале песни петух иногда поворачивает голову в стороны, но при точении она у него

обращена вперед. С главным ударом мошник отделяет от туловища опущенные крылья и

топчется по ветке. Разворачиваясь в кроне сосны и распуская крылья и хвост, он задевает и

роняет отмирающие иглы хвои. Слышно и шуршанье перьев от этих движений.

Я стреляю всегда только на коротком расстоянии, чтобы не делать подранка, а сбить

наверняка эту ценную дичь.

Под глухую песню втыкаю в землю палку. В следующую трель, не показываясь из-за

ствола, снимаю с плеча ружье. А глухарь смолк. Обычное явление, когда, пропев ряд песен,

он останавливается. Помолчал, чуть слышно тэкнул, затем снова заиграл. Шагнув в сторону,

чтобы не мешали ветви, бью под песню. Мошник бухнул оземь. Вдруг слышу над собой гул

полета и вижу, рядом на сосну опустился глухарь, – наверно, из молодых. Они прилетают с

утра и сидят молча, слушая игру «стариков». Не дав «молчуну» опомниться, стреляю. Он

зашатался, но не упал. Не тороплюсь со вторым выстрелом... Свалится. И через мгновенье

мошник, действительно, падает. Я стою тихо, ожидая, пока успокоится смолкнувший певец, –