Сулеев вдруг сник, услышав о сроке готовности документов. Худощавое лицо его вытянулось.

— Таир Унисьянович! А кто даст паспорта на незавершенные скважины? А карты? Анализы? Мне-то что, я запишу… Было бы с чего записывать.

— Вот те на! — с досадой выкрикнул Шибынтаев. — Говорил, говорил нам… Пел как по нотам! А теперь паспортов нет, пробы не отобраны… Зачем к буровым приставлен?

Он подошел к Сулееву ближе, уставился в него неподвижным взглядом.

— Ты должен верить, что запасы Шокпара на самом деле больше любых наших прикидок. Оставь свои сомнения, если служишь в разведке. Тебе ли объяснять: в том районе много рудовмещающих трещин! Ты же грамотный геолог, Сулеев. И достаточно опытный. А вот характера всегда недоставало. Так обретай же себя, хоть на Шокпаре. Будь мужчиной! Вспомни Актас: разве не одинаковые структуры? Не жди напоминаний, действуй!

Главный почти вытолкал за дверь ошарашенного его словами Сулеева. Вслед за ним поднялся Борискин.

С Курманбаем Сериковым пришлось разговаривать наедине. На эту беседу напросился начальник экспедиции.

— Таир Унисьянович, что случилось? Мы горим? — начал с вопроса, когда дверь за Борискиным закрылась.

Сериков чутьем опытного разведчика улавливал за бодряческим тоном распоряжений Шибынтаева какой-то провал.

— Не беспокойся, все в порядке, — услышал он ответ. — Выполняем распоряжение свыше…

Сериков опустил глаза. Слишком уж нагло врал главный.

— Сколько тысяч надо пробурить Сулееву на бумаге? Лисий хвост слишком уж торчит перед глазами… Как замаскировать непройденные километры?

— Затем и позвал, Курманбай Серикович… Придумайте что-нибудь, — произнес Шибынтаев доверительно.

— Да ведь там на полгода работы шести буровым! — Рывком схватил микрокалькулятор, принялся тыкать в него указательным пальцем опять. — Только зарплата бурильщиков потянет из казны с десяток тысяч рублей. Прибавим к этим тратам стоимость горючего, электроэнергии, алмазных коронок, износ оборудования…

— Верно мыслите, коллега, — подбадривал главный. — Зато избавитесь от непредвиденных расходов, которых набегает не меньше основных… Не унывайте, Куреке, в этом деле вы — дока, как-нибудь схимичите.

Деланный смех главного всегда раздражал Серикова. В этом самодовольном хихиканье Курманбаю слышалась насмешка над всеми, кто рядом. Вцепился пятерней себе в затылок.

— Уже сейчас руки жгут те девять тысяч, которые полагается взять из кассы за сулеевское «бурение» на бумаге. Кому деньги выдавать? Как объяснить рабочим? Они меня жуликом обзовут. Мне же придется раскидывать по ведомостям на несколько месяцев. Бездна вранья, и везде моя подпись! В фальшивых бумагах утонешь с головой. Не экспедиция, а помойка! Ходи потом по своей земле и оглядывайся, кто больше плюнул тебе вслед! На что вы меня толкаете, Таир Унисьянович?

Шибынтаев, похоже, ничего не слышал, вел свою линию:

— Я давно толкую нашему Илеке: Сериков умнее других… Ваше место, Курманбай Серикович, в конторе объединения. Из вас вышел бы классный заместитель генерального…

— Дурак я, набитый олух! — казнил себя Сериков, не принимая лести. — Другой бы давно… — И он плюнул в угол.

— Куреке, успокойтесь, прошу. Мне уже надоедает ваше нытье. Вы же выполняете распоряжение старших. А раз так — делайте все поаккуратнее. Семь бед — один ответ. Разве впервой нам? Если угодно знать, все это идет с одобрения высокого начальства. Зачем нам с вами, Куреке, поступать всуперечь Кудаю? — Он ткнул пальцем в потолок. Добавил тихо, наклоняясь к самому уху: — Сержанов вам поможет…

— Как бы не так! — усомнился Сериков. — А вы с ним говорили?

— Зачем мне лезть в вашу кухню, — отмел эту просьбу главный. — Сержанов — ваш выдвиженец, вам с ним работать. Я ведь только даю вам шанс перешагнуть через необязательные трудности. А деньги все ваши.

— И шишки, — подсказал Сериков, отступая к порогу кабинета.

— Покамест бог миловал! — Шибынтаев вильнул глазами. — Впрочем, поговорю с Бакбаем и я, если хотите. К нему подход особый. Сержанова мы ублажим не подачкой. Мы его внесем в список кандидатов на Государственную премию. Думаю, на днях состоится выдвижение. Вот и договорились. Облегчу ваши заботы. Нажму на самолюбие.

Сериков не торопился уходить.

— Не играем ли мы с огнем, Таке?

Шибынтаев поморщился:

— Будем считать, что это в последний раз… Поверьте: не от нас с вами зависит. Для вас, Куреке, я начальник. А другие глядят на меня как на козявку: наступил каблуком и — нету! А жить-то и козявке хочется. Вот и гнешься в дугу, кланяешься налево и направо. Эх, не завидуйте мне, Куреке? Нечему завидовать… Идите и исполняйте. И чтобы мне шито-крыто! Вот поговорили, и вроде никакого разговора не было. Жизнь идет своим чередом. Эх-хе-хе, друг вы мой разлюбезный! Скажите, у кого она, эта жизнь, сейчас легче, чем у нас с вами? То-то!

Сериков тяжело оторвал плечо от дверного косяка. Он уже не слушал причитаний главного.

3

По возвращении в Актас Жаксыбеков занялся делами комбината, требующими его внимания. Едва прикоснувшись к вороху бумаг, он испытывал желание поскорее вырваться на рудники. Но на этот раз директор не спускался под землю, довольствуясь встречами в нарядной. На «Первомайском» он запросился на раскомандировку смены. Это было его давнишней привычкой. Порядок или полное отсутствие его видны как на ладони, когда начальник участка готовит на оперативке людей к спуску в забой. Кричи сколько хочешь, а если некому взять руды на глубине, грош цена всем твоим переживаниям.