– Это он, мсьё? Точно? Не ошибаетесь?

– Так точно, ваша милость, он самый, – кашлянув, подтвердил тот. – Видели мы его. Как топором размахивал. Как крушил все. Такой человек хороший был, мсьё Бандишу, а он его топором по голове. Даром, что смазливый и молодой. Ан тот еще лиходей. Страху мы натерпелись тогда, скажу вам прямо…

– Мсьё, это какая-то ошибка, – пробормотал Этьен.

А я впилась пальцами в край стола и похолодела. Было ясно, как день, что тетка в зеленом – нелепая свидетельница поединка с демоном в Бург-ан-Брессе. Она действительно видела Этьена с топором в руках… И не только она, выходит. Сквозь звон в ушах и оцепенение до меня донесся голос старшего полицейского офицера:

– Сударь, эти уважаемые граждане обвиняют вас в убийстве мсьё Бандишу, сыродела, совершенном вами в Бург-ан-Брессе, двадцатого мая сего года. Вам придется проследовать за мной.

– Я никого не убивал… Это ошибка. Вы все с ума сошли, что ли? – Этьен растерянно обернулся на меня. – Скажи им, Абели, скажи, что это ошибка!

– Это ошибка. Он не убивал… – пролепетала я, понимая, что лгу и не лгу одновременно. – Не забирайте его!

– Убивал или не убивал, на то существует дознание, – безразлично заявил полицейский и подтолкнул Этьена к выходу. Свидетели в страхе шарахнулись от арестованного.

Этьен обернулся. Он был перепуган не на шутку, но, облизав губы, хрипло проговорил:

– Абели, не переживай. Меня скоро отпустят. Это дурацкая ошибка. Я вернусь, и мы сразу поженимся…

– Идите, сударь, – приказал полицейский.

– А мы как же? – взволновался мужичок.

– И вы с нами, господа. Грефье запишет ваши показания.

Холодные капли пота заструились по моей спине, в висках застучало. Осознание страшной правды обрушилось на меня и раздавило: никому не докажешь, что сыродела в Бург-ан-Брессе убил не Этьен, а демон в его теле. А если докажешь, Тити отдадут на растерзание инквизиторам. Это значит, что его ждет эшафот или костер… Я начала задыхаться от этих мыслей.

Спасти Этьена могло только чудо. Но именно на чудо я больше не могла рассчитывать. Я отказалась от чудес… Господи… Земля ушла у меня из-под ног, и я закричала не своим голосом:

– Не-е-ет!

Потеряв голову, я бежала за уводящими Этьена полицейскими до самой Консьержери. Железные ворота в башню захлопнулись со скрежетом, и я осталась одна у грозной тюрьмы на серой набережной Сены. Рядом толпились женщины с корзинами, кургузые бедняки, угрюмые мещане. Девушка в бежевом чепце умоляла о чем-то охранника, совала в руку монеты.

Я окаменела от горя. Мой веселый, красивый, влюбленный мальчик в застенках самой суровой тюрьмы Парижа. Разве может это быть явью?

Кто-то осторожно тронул меня за плечо. Я с трудом повернула голову. Благообразная старуха в черном с сочувствием проговорила:

– Поплачьте, деточка, сердцу станет легче. Все мы тут такие. Слезами землю поим.

Я хотела что-то ответить, но не смогла выдавить ни звука. В голове пронеслось: «Он даже не позавтракал…»

– Если есть сбережения, отдайте стражникам. Я вот отдала. Мой сыночек теперь в камере получше, – скорбно похвасталась несчастная мать.

– А я за подушку сговорилась за два ливра. Не может мой без подушки, а там, говорят, только солома, – встряла пышная девица весьма распутного вида. – Нет, а если вы из благородных, барышня, так вообще хорошо. За деньги тюремщики и в пистоль переведут. Там одни дворяне сидят, даже с койкой и столом. Ни вшей тебе, ни крыс.

Вдруг из высокой башни послышались жуткие звуки, похожие на протяжные крики диких птиц. Я вздрогнула и обвела взглядом конусообразную крышу.

– Это же башня Бонбек. Допрашивают кого-то, – пояснила старуха в черном. – Всё кричат и кричат. То один, то другой. Горемычные.

К горлу подступила тошнота, захотелось заткнуть уши, лишь бы не слышать «птичьих криков». Старуха полюбопытствовала:

– За что парнишку-то взяли?

С трудом отдирая язык от пересохшего неба, я сипло выговорила:

– За убийство.

– Святая Дева, колесовать будут, значит! – всплеснула руками распутная девица. «Колесовать…» – адским колоколом застучало в моей голове, и стало нечем дышать. Этьен не заслуживает такого… Никто не заслуживает мучительной смерти на колесе с перебитыми костями. Нестерпимый холод прокрался под юбку и заставил меня дрожать.

– Я помолюсь за него, – прошамкала старуха. – Смилостивится Господь, заберет его душу до казни…

Не обращая больше внимания на женщин, я, шатаясь, побрела прочь. В торговых рядах, по которым я проходила, все будто замедлилось: еле шевелили руками лавочники, сонно поворачивали головы в шляпах и по-рыбьи раскрывали рты покупатели, протяжным басом гудели голоса.

«Кто я теперь? – так же вяло думала я. – Без любимого. Без дара. Без денег. Жалкое привидение. Дочь заключенного. Невеста заключенного. Без пяти минут вдова…»