– Пять градусов – это как будто бы много, – сказал я.

Я не хотел его расстраивать, но Род все равно уже только и думал обо всех этих моментах, о том, как ткани отреагируют на металл. Он рассказал мне все так обстоятельно, будто сам был врачом, а я – отцом пациентки.

– Я думал, что его просто скобами закрепят.

Род покачал головой.

Когда он оказался передо мной – белоснежная борода, шея с грубой покрасневшей кожей, – я начал понимать, почему Эдриен, когда ей было двенадцать, не пожелала поехать с ним на восток. Я не особо винил Рода за то, что он сложил с себя отцовские обязанности; казалось, что он вообще не отец. Он как будто был непричастен. Я сочувствовал этому человеку, который не знал, что сказать, и в итоге оказался так сентиментален – например, когда назвал мой приезд сюда «поступком, заслуживающим уважения». Так что можно было понять, почему он повторялся, говоря о позвоночнике Эдриен и всяких медицинских аспектах. Может, ближе к утру Род откроется.

Я сходил к медсестрам за кофе. А потом, как и бывает глубокой ночью, мы решили раздобыть и еды. Я сказал, что есть местечко с круглосуточной доставкой, где готовят барбекю. Я пользовался их услугами «еще в стародавние времена», загадочно добавил я, надеясь заинтриговать Рода. Я ведь буквально жил в его доме, в пентхаусе. «Вы остановились в небоскребе?» – спросил я.

Он сказал, что нет, что там ему не по себе. Похоже, Род считал, что их семейный бизнес, компания «Букер петролеум», был воплощением зла. Я попробовал подойти с другой стороны: не планировал ли он переехать обратно в Талсу? Я воображал, что это легкое раскаяние может нас с ним роднить. Фигурально выражаясь, мы с ним оба добровольно отправились в изгнание. Но Род понял меня неправильно и начал заваливать различными аргументами, подтверждающими разумность моего решения уехать с нашей с ним общей родины. «Но иногда хочется и рыбки», – сказал Род. Он согласился, что барбекю тут весьма недурное: «Хорошо, но не превосходно. А если суши захочешь? Тогда да поможет тебе Бог». Я не осмелился сказать, что в Талсе полно мест, где можно купить вполне приличные суши. «Ты пытался в этом городе за кого-нибудь голосовать? – поинтересовался Род. – Это все равно что биться головой об стену. Выбирай хоть коммунистов, хоть демократов в президенты, все равно».

Когда привезли барбекю, мы сели рядом и поели молча.

Род по большому счету был похож на Альберта. Оба родились в семьях нефтепромышленников, отказались от своего места во взрослом мире и тщетно пытались найти себе оправдание. Они умаляли ценность нашего города, особенно жестко критикуя отсутствие культурной жизни. Уже подростком я знал таких людей, и мужчин, и женщин – правда, из среднего класса – чьим основным утешением в жизни стал цинизм, который был направлен не на человеческую природу или что-либо еще, а конкретно на наш город, Талсу. Ведь критиковать ее было легче легкого. Я подумал, что в Нью-Йорке это менее распространено. Можно различными способами демонстрировать цинизм и в его адрес, но оказаться для него слишком хорошим нереально. А в Талсе именно мы были хуже всего. Мы, подростки.

Перед поступлением в колледж я посетил нескольких местных выпускников университетов, расположенных в других штатах, я ходил к ним домой, и только тогда я понял, что в Талсе есть свои лидеры – такие люди, как Лидия, которые верят в Талсу и которые здесь реально работают. На эти беседы я ходил по очереди – в серый дом, в красный дом и в синий дом. Там меня ждали директор небольшой компании, местный декан, адвокат. Директор из серого дома сводил меня в свой гараж на три машины и показал коллекцию «Корветов»: этот человек впервые за несколько лет сказал мне в глаза, что быть умным недостаточно. Надо еще и спортом заниматься. В красном доме меня усадили в лучшее кресло в нише из книжных полок, словно чтобы поддержать меня этим; хозяин же расположился на жестком стуле в вакууме, готовый к открытому огню. Напротив, человек в синем доме был откровенно нервный. Если я читаю меньше, чем он, – плохо. Но тем не менее из этого дома, как из обоих предыдущих, я вышел окрыленный, размышляя о своих шансах перебраться на восток, но вместе с тем и смотрел вверх, на звездное небо, гадая, какие неслыханные силы складывались созвездиями в самой Талсе. Даже если ты тут вырос и не пропускал вечерних новостей, тебе бы и в голову не пришло, что власть исполняют отдельно взятые люди, спокойные, с хорошим положением, и что Талса утыкана ими, как небо звездами. Мне было лестно просто знать, что они существуют.

Наверняка эти люди, у которых я побывал в девяностых, в шестидесятых пересекались на каких-нибудь званых вечерах и с Родом, скорее всего, типичным для тех времен хиппи-наркоманом в солнцезащитных очках. Не сомневаюсь, что он их знал – по именам, по давнишним вечеринкам, может, учился с ними вместе в той или иной частной школе и помнил их, как помнишь грязную шутку, которую тебе шепнули на ухо в чрезмерно ранимом подростковом возрасте. Наверняка же были какие-то праздники, свадьбы, куда все они ходили молодыми, когда я еще не родился. Я легко мог представить себе, как Род избегает ребят за шестым столиком – тех, кто несколько десятилетий спустя произведет на меня столь сильное впечатление. А Род крутился возле стола с алкоголем. Потом переехал в Род-Айленд и сидел там, всех осуждал. На пляже. Поскольку Род отказался от игр власти, которые были прерогативой его класса, его размышления о политике – чистый бред. Вот как я думал.

Мы уже заснули в креслах – ну или мне так показалось, – когда вдруг в палату вошел кто-то еще. Я подумал, что медсестра. «Остальные разошлись», – сказала она, как будто бы оправдываясь, и села. Это была мать Чейза Фитцпатрика. Ее звали Кэрри: тем вечером я уже видел ее в коридоре, нас наскоро представили друг другу. Я запомнил ее еще с того дня, когда пришел к Фитцпатрикам и Кэрри открыла дверь, а я передал ей коллаж, который сделал для Эдриен. Меня очень удивило, что она еще здесь, что она пришла. А Кэрри сидела с таким видом, словно собиралась провести тут всю ночь. Она поправила юбку. «Эдриен – такая необычная девушка», – сказала Кэрри, глядя на нее.

У матери Чейза была красивая форма лица, челка на лбу и коварные морщинки вокруг глаз, которые она, очевидно, пыталась скрыть, но не смогла. Ей было, наверное, около сорока пяти. Вела себя она предельно вежливо, но как будто не заметила, что у нас на коленях стояли еще не выброшенные коробочки от еды, от которых пахло, и вот уже не сосчитать сколько минут мы сидели и молчали, спокойно, как медведи.

– Род, Чейз пытается найти ей работу. Но она поет, и у нее нет времени. Наши дети постоянно заняты! Род, а она ведь чем угодно смогла бы заниматься. Даже в кресле-каталке. Ты же ее знаешь. Эдриен все что угодно может.

Кэрри никак не могла понять, что я тут делаю.

– Чейз просил передавать всем привет, – она попробовала обратиться ко мне. – Он расстроен, что сам не может приехать. Но они фильм заканчивают.

Кэрри говорила так много, что я никак не мог сконцентрироваться; я даже начал не на шутку бояться, что она Эдриен разбудит, – я был не рад, что она пришла. Мне казалось, что у нас с Родом есть право находиться у постели больной – наши голоса имели значение в ее внутреннем мире, хоть и разное. Но Кэрри все портила; она была не глупее нас, но более стереотипной, более практичной. Она пыталась взять на себя присущую ей роль мамочки.