Правда, думаю, бригаде из страхового агентства «Лимус» это очень не понравилось. Я так понимаю, они сами хотели плисюковские технологии на мировой рынок внедрять. Однако, какие могут быть претензии ко мне? Если бы этот гений вместо «розочки» попросил защиты у того же «Лимуса», я бы пальцем не пошевелил, твердо зная — их боевики Плисюка от кого хочешь защитят. А так «Лимус» и не пошевелился, у нас ведь территориального деления нет, хотя это агентство мечтало, чтобы Плисюк оформил страхование жизни вовсе не со мной. Однако я клиента у них на фирме не снимал, так что претензий быть не может. И бригада у меня такая — новоявленный «Лимус» может сам себе страховой полис оформить, если только подумает вякнуть одно горбатое слово.

Мысли эти от боли отвлекают, хотя, чувствую, ослабел, потерял много крови. Ничего, рядом Рэмбо, сзади Марина и три бойца, прорвемся как-нибудь. Тем более, каждый человек Вохи в бою пяти ментов стоит. Им перебить штурмующих дом соколов труда не составило. Жаль ментов, гибнут почем зря. Ничего, прокурор, ты и за них передо мной в ответе будешь.

Только уверен, эта неудача моего противника не остановит. Я готов даже к тому, что он каким-то макаром против нас регулярные армейские части бросит, одними «Макаровыми» ему явно не обойтись.

Соловьиная трель отвлекла меня от боли и острого желания приказать Олегу гнать машину по направлению к этому хранителю законности. Я бы с ним даже в таком состоянии, одной рукой разобрался.

Выдвинув зубами антенну радиотелефона, первым делом скромно интересуюсь:

— Кому я еще понадобился?

— Ну, как ты там, ничего себе? — в ехидном голосе Гершковича пробиваются тревожные нотки. — Тут, как бы это тебе сказать…

— А ты не говори, у меня уже рука болит. Но все в порядке, ситуация под контролем.

— Слушай, я еду к… Ну сам знаешь к кому?

Правильно, Котя, в том, что наш разговор слушают у тебя сомнений нет. Только «Олимп» нашему прокурору не по зубам, за него руководство города с кого хочешь шкуру снимет, тем более — с собственного выдвиженца.

— Ты бы лучше сидел в офисе, — подсказываю Коте, как себя вести.

— Я еду к Константину, — отрезал Котя, наплевать на любопытство возможных слушателей нашего разговора.

— Моему начальнику отдела снабжения? — прихожу к нему на помощь.

— Вот именно.

— Котя, ты бы лучше не совался, — пробормотал я.

— Нет, — отрезал Гершкович. — У меня не так много надежных партнеров, как может показаться. И я не собираюсь терять хотя бы одного из них.

Не мог же я сказать Коте, что он обострит ситуацию. Потому, что прокурор тут же сделает вид, мол, полностью согласен с вами, господин губернатор. В самом деле, разве он возразит губернатору: дескать, извините, я тут по старым делам свидетеля убрать должен, у меня трудовые взаимоотношения с одной всесоюзной компанией. Так что, господин губернатор, смерть генерального директора «Козерога» — это моя путевка в жизнь. За такой ответ Константин Николаевич ему сразу задницу разорвет без моей помощи. Значит, нужно выигрывать время, пока прокурор перестроится, сделает вид — моя жизнь ему без надобности. Но что он взамен может потребовать — прекрасно понимаю. И тогда выйдет, что впервые в жизни кто-то сумеет меня победить. Однако я не слишком надеюсь на губернаторскую подмогу, да и счастливое продолжение собственной биографии в случае прокурорской переигровки не устраивает. Моя судьба может зависеть только от воли одного человека — и не иначе. Иначе жить не стоит.

Господину губернатору и мэру тоже будет не сладко, радуюсь, по крайней мере, такому обстоятельству. Всю операцию, которую творил прокурор руками дохлого Чируса, придется заново начинать. Я примерно догадываюсь, каким образом Гершкович обвиноватит прокурора. В конце концов, зря что ли они о судьбе Чируса так беспокоились, а тут из-за элементарной несдержанности этого законника президент «Витязя» копыта в сторону отбросил. Жалость какая…

В отличие от руководства города, себя я пожалеть не успел. Уж слишком разогнал машину Олег. Свет фар скользнул по корявой надписи, сделанной мелом «Стопов нет. Поворотов нет». И я тут же заорал:

— Тормози!

Рэмбо и без команды сбросил ногу с педали газа, до отказа выжал тормоз, и «Волга» пошла юзом в надвигающийся на нас тракторный прицеп, стоящий на трассе. Я попытался открыть дверь машины, но не успел, потому что моя голова уже стремительно приближалась к лобовому стеклу.

Нога была обута в коричневый ботинок, с царапинами на носке. Выше коричневого ботинка шла тщательно отглаженная брючина с шевроном, полуприкрытая белым халатом с дыркой. Я попытался подняться, но не смог. Голова раскалывалась, в ней словно поселились кузнец с подмастерьем, и они монотонно били кувалдами по вискам. Я пошевелил кончиками пальцев ног, вроде бы целы. Грудная клетка болела чуть меньше, чем голова, но левая рука отказывалась повиноваться.

Мое шевеление под бросающей яркий свет лампочкой без плафона не осталось без внимания. Сидящий в углу комнаты мент резко вскочил, хлопнул дверью, и мне тут же показалось, что в голову ударила взрывная волна. Я закрыл глаза, но уже не мог сосредоточиться. Боль наплывала волнами со всех сторон, и сопротивляться ей, по— видимому, не было смысла. Даже легкое прикосновение к плечу показалось ударом увесистой дубины.

Не без труда открываю левый глаз, правый почему-то отказывается повиноваться. Возле меня стоит пухлый маленький человечек с доброй, как у деда Мороза, улыбкой. Ему бы костюм соответствующий и бороду, пытаюсь отвлечься от нарастающей боли.