Э. А. Томпсон высказывает иную точку зрения на причины ухода Аттилы из Италии, которая выглядит довольно убедительной, – он считает, что гунны могли испугаться голода и эпидемий, которые в те годы царили на полуострове 624 . Аттила уже потерял огромное количество своих людей на Каталаунских полях и не мог позволить, чтобы смерть от болезней и бескормицы еще сильнее сократили количество его людей и коней. О том, что эпидемия началась уже в самом гуннском лагере, упоминает Идаций 625 .

Менхен-Хельфен считает, что, несмотря на описанное хронистами победное шествие Аттилы по Италии, дела его обстояли достаточно плачевно и обратно за Дунай его погнали не только мор, голод и летняя жара, которая способствовала росту эпидемии, и уж тем более не увещевания христианских проповедников. Историк ссылается на фрагмент из Идация, в котором говорится о поражении, нанесенном Аттиле войсками Аэция и вспомогательными частями, которые направил против него Маркиан. Лишь после этой победы римского оружия состоялись переговоры папы Льва I с гуннским вождем, по результатам которых Аттила повернул свои войска в Паннонию, «обещая соблюдать мир» 626 .

Впрочем, Приск, которому, пожалуй, было виднее, иначе оценивает успехи Аттилы. Он пишет: «Поработив Италию, Аттила возвратился восвояси и объявил войну и порабощение страны восточным Римским государям, так как дань, постановленная Феодосием, не была выслана» 627 .

Отступая из Италии, Аттила, судя по сообщениям некоторых хроник, вновь передал императору Валентиниану свое требование отослать ему Гонорию «с причитающейся ей частью царских сокровищ» 628 . Однако требование это было проигнорировано.

К 453 году гунны вернулись к местам своего постоянного обитания. Аттила перешел Дунай и оказался в своей ставке. Отсюда он, «тяготясь бездействием и трудно перенося прекращение войны, послал послов к Маркиану, императору Восточной империи, заявляя о намерении ограбить провинции, потому что ему вовсе не платят дани, обещанной покойным императором Феодосием, и ведут себя с ним обычно менее обходительно, чем с его врагами» 629 . Иордан видит в этом особое коварство, потому что он «в одну сторону грозил, в другую – направлял оружие» и, заставив Восточную империю готовиться к войне, сам тем временем напал на вестготов и алан, обитавших за рекой Луарой. Но Торисмуд, ставший королем после гибели Теодорида на Каталаунских полях, «предвосхитил злой умысел Аттилы с не меньшим, чем у него, хитроумием». Он перехватил армию Аттилы. «Завязалась битва почти такая же, какая была до того на Каталаунских полях; Торисмуд лишил Аттилу всякой надежды на победу, изгнал его из своих краев без триумфа и заставил бежать к своим местам» 630 . Однако, несмотря на все поражения, которые потерпел Аттила за последние годы, он все еще оставался одним из величайших властителей мира. Все проигранные им битвы состоялись на чужой территории – его собственная держава никогда не меняла границ иначе, как в сторону расширения. Под его властью оставались все те племена, которые были подчинены его предками и им самим. «И не иначе смогло любое скифское племя вырваться из-под владычества гуннов, как только с приходом желанной для всех вообще племен, а также для римлян смерти Аттилы…» – так писал Иордан о состоянии дел на 453 год 631 .

Аттила был еще в расцвете своей славы и своей силы. Ничто не предвещало конца ни ему, ни его империи. Однако конец этот наступил самым неожиданным образом. Иордан пишет 632 :

«Ко времени своей кончины он, как передает историк Приск, взял себе в супруги – после бесчисленных жен, как это в обычае у того народа, – девушку замечательной красоты по имени Ильдико. Ослабевший на свадьбе от великого ею наслаждения и отяжеленный вином и сном, он лежал, плавая в крови, которая обыкновенно шла у него из ноздрей, но теперь была задержана в своем обычном ходе и, изливаясь по смертоносному пути через горло, задушила его. Так опьянение принесло постыдный конец прославленному в войнах королю.

На следующий день, когда миновала уже большая его часть, королевские прислужники, подозревая что-то печальное, после самого громкого зова взламывают двери и обнаруживают Аттилу, умершего без какого бы то ни было ранения, но от излияния крови, а также плачущую девушку с опущенным лицом под покрывалом. Тогда, следуя обычаю того племени, они отрезают себе часть волос и обезображивают уродливые лица свои глубокими ранами, чтобы превосходный воин был оплакан не воплями и слезами женщин, но кровью мужей.

В связи с этим произошло такое чудо: Маркиану, императору Востока, обеспокоенному столь свирепым врагом, предстало во сне божество и показало – как раз в ту самую ночь – сломанный лук Аттилы, именно потому, что племя это много употребляет такое оружие».

Похороны Аттилы состоялись по обряду, который, вероятно, издавна бытовал у гуннских вождей. В честь покойного был, по обычаю кочевников, воздвигнут курган, на котором его соратники справили тризну. Тело вождя покоилось в трех гробах, вложенных один в другой. В какой-то мере это напоминает сюннуский обряд погребения шаньюев, когда гроб помещался внутри двух срубов, вложенных один в другой. Известные нам гуннские погребения выглядят иначе. Но возможно, хороня величайшего из своих вождей, гунны вспомнили традиции, бытовавшие на их далекой родине. Сама же могила была устроена помимо кургана, в тайном месте, – эта традиция не нова, ее практиковали многие кочевые племена, чтобы уберечь заупокойные дары от разграбления… Иордан так описывает похороны Аттилы:

«Среди степей в шелковом шатре поместили труп его, и это представляло поразительное и торжественное зрелище. Отборнейшие всадники всего гуннского племени объезжали кругом, наподобие цирковых ристаний, то место, где был он положен; при этом они в погребальных песнопениях так поминали его подвиги: “Великий король гуннов Аттила, рожденный от отца своего Мундзука, господин сильнейших племен! Ты, который с неслыханным дотоле могуществом один овладел скифским и германским царствами, который захватом городов поверг в ужас обе империи римского мира и, дабы не было отдано и остальное на разграбление, – умилостивленный молениями принял ежегодную дань. И со счастливым исходом совершив все это, скончался не от вражеской раны, не от коварства своих, но в радости и веселии, без чувства боли, когда племя пребывало целым и невредимым. Кто же примет это за кончину, когда никто не почитает ее подлежащей отмщению?” После того как был он оплакан такими стенаниями, они справляют на его кургане “страву” (так называют это они сами), сопровождая ее громадным пиршеством. Сочетая противоположные [чувства], выражают они похоронную скорбь, смешанную с ликованием.