Со своим арбалетом Макс шел как собака с косточкой. На общение был не настроен и хотел забиться куда-нибудь в уголок и тихо ковыряться, рыча на посторонних, чтобы не мешали. Макс хотел обойти Родиона по снегу, но тот заступил ему дорогу. Остановившись, Макс вскинул голову.

– Пы… привет! Ч… чего те-те… тебе? – поздоровался он.

– Я похож на лакея? Да или нет? – резко спросил Родион.

Макс ошарашенно уставился на него:

– Пы-пы-пы… почему? Ну ты сы-сы-сказанул!

– Мне нужна не болтовня, а или «да», или «нет»! Ну! Похож я на лакея?

– Н-нет.

– Плохо, – серьезно сказал Родион. – А что выдает, что я не лакей?

– В-в-взгляд. У лакея взгляд лы-лы-лы… лакейский. А ты так с-смотришь, что х-хочется с-спрятаться! И двигается лакей мягче, с же… желанием у-услужить.

– Значит, будем избавляться от взгляда и услуживать! – непонятно к чему сказал Родион и, мрачно усмехнувшись, прошел к ШНыру. Макс, разинув рот, долго смотрел ему вслед.

Немного позже стало известно, что Родион ненадолго заходил к Кавалерии. О чем они говорили, осталось неизвестным, но, видимо, разговор не сложился, потому что в кабинете у директрисы ШНыра что-то разбилось и Родион выскочил от нее как ошпаренный. Еще полчаса спустя его видели на центральной аллее ШНыра, ведущей к подъездным воротам. Родион быстро шел, наклонившись вперед, и за плечами у него был рюкзак.

У ворот ему попалась Наста, метавшая саперку в ящик. Метала она красиво, с переворотом. Лучше ее в ШНыре саперку бросали только Ул с Родионом да, пожалуй, Макс, хотя тот больше предпочитал арбалеты. Из трех бросков Наста промазала только один, да и то потому, что немного перекрутила, экспериментируя. Возле нее Родион ненадолго остановился. Наста понимающе покосилась на его рюкзак.

– Валишь? – спросила она кратко.

– Валю, – ответил Родион.

Наста выпрямилась. Разговаривая с Родионом, она гоняла во рту спичку. Причем делала это мастерски. Казалось, спичка движется сама, без всяких усилий. Спичка скользила вместе со взглядом Насты, который она переводила с Родиона на его рюкзак и обратно.

– Ну и вали! Скатертью дорожка, – сказала Наста. Головка спички вскинулась к ее носу, а потом резко опустилась вниз.

– Я все равно буду с вами! – с усилием сказал Родион. – Всегда.

– Угу, – сказала Наста. – Про «всегда» я поняла. В детстве у меня был аквариум. Любила я это мокрое дело. Рыбки очень добрые, но когда одна рыбка заболевает, к ней сразу подплывает другая и выедает ей глазик. Этим она хочет сказать: «Держись, подруга, я с тобой!»

На лице у Родиона появилось выражение муки. Он подался вперед, точно хотел что-то сказать или объяснить, но вместо этого упрямо и зло махнул рукой и, толкнув незапертые ворота, быстро зашагал к электричке.

Тем временем в пегасне Кирилл с Леной чистили Аскольда.

– А ну стой! Морду наклони, опилки висят! Стой, кому говорят! – безнадежно подпрыгивая, чтобы достать до опилочной бороды, орал на Аскольда Кирилл.

Разыгравшийся Аскольд топтался в деннике, грозя размазать Кирюшу и Лену по стенке. Ул подошел к ним и, оставаясь снаружи, стукнул по сетке над кормушкой.

– Аскольд! Пой! Мой! – крикнул он.

Жеребец послушно застыл, позволяя продолжить чистку.

– Как ты это сделал? – спросил потрясенный Кирилл.

– Да никак. Мы тут с Афанасием вечно спорим! Я ему талдычу, что пеги понимают интонации, а не слова! Между «стой!», «пой!», «рой!» или «мой!» для них особой разницы нет. А Афанасий филолух, ему за слова обидно, и он из принципа не соглашается, – пояснил Ул.

– Так и люди, в общем-то, – задумчиво протянул Кирилл. – Можно сказать «идиот!» так, что человек растает от счастья. А можно сказать «ты просто чудо!» – и тебя выкинут в окно.

– Ты просто чудо, Кирюша! – промурлыкала Лена, убедившись, что окон поблизости нет.

После обеда, с кастрюлей, полной куриных костей и вчерашней вермишели, Рина отправилась к Гавру. Там-то, в сарайчике, ее и отыскал Сашка, вскоре после их утренней встречи в пегасне отпросившийся в Москву на спарринг. Под глазом у Сашки краснела четкая подкова пропущенного удара. Настроение у него было неважное. Уже в Копытово, телепортировавшись из Москвы, он заскочил на детскую площадку отжаться на брусьях. Там на площадке была женщина с ребенком. Она посмотрела на шныровскую куртку Сашки, на его подбитый глаз и на всякий случай отодвинула подальше от него своего ребенка.

«Неужели со мной все так печально?» – подумал Сашка. Как у человека, рано потерявшего мать, отношение к женщинам у него было сложное. Он одновременно и не понимал их, и идеализировал, и остро переживал всякое женское недоверие, воспринимая его как трагедию, как признак своей внутренней ущербности. Причем отношение к нему Рины никак в эту схему не вписывалось. Рина была за скобками.

Другой женщиной, находившейся за скобками, была мама. По ней Сашка словно бы и не скучал и часто не вспоминал о ней, но иногда из памяти сами выплывали какие-то детали. Например, что, когда мама готовила суп, то всегда бросала туда целую луковицу. И эта луковица плавала как подводная мина. Он начинал думать об этой луковице – и вдруг память замыкало и он видел мамины руки. И тогда глаза начинало щипать.