– Постой… зачем коньяк? Ты же выиграла, не он! – растерялся Афанасий.

– Ну да! Но я ему все равно купила!.. Да хватит разговаривать! Поцелуй меня!

– Я не могу. Я выпил икучей воды. Во время поцелуя я могу взорваться, – сказал Афанасий, но Гулю все же осторожно поцеловал.

Гуля потащила его за рукав к скамейке, поспорив с парочкой, которая на этой скамейке уже сидела, что они сейчас поссорятся. И правда, несколько секунд спустя девушка уже куда-то мчалась, а молодой человек ее догонял и пытался остановить. Девушка размахивала руками, вырывалась.

– Спорим, что они не помирятся? – жалостливо предложил Афанасий.

– Спорим, помирятся? – успокоила его Гуля. – Но не на нашей скамейке!.. Вот видишь, помирились уже!.. Ну давай я буду на тебя смотреть!

И она стала смотреть на Афанасия влюбленными глазами. Афанасий же невольно дергал плечиком и поправлял волосы. Потом понял, что это глупо, и покраснел.

– А я недавно встретил очень красивую девушку! – выпалил он, сам не зная зачем. Видимо, тоже из своеобразного кокетства.

Гуля подалась вперед.

– Что? Как? – испуганно спросила она. Ее лицо стало вдруг маленьким и жалким.

– Не волнуйся. Во французской военной хронике… Но ей сейчас лет за девяносто. По самым скромным меркам.

Гуля задумалась.

– Ну хочешь, мы ее поищем? Сколько тут до Франции лететь на пеге? Хочешь, я с тобой поспорю, что ты ее найдешь и будешь с ней счастлив? – великодушно предложила она.

– Не надо! – заорал Афанасий. – Тьфу-тьфу-тьфу!

– Ты что, суеверен?

– Мое «тьфу-тьфу-тьфу» не носит мистического характера. Оно лишь показывает, что я не уверен в стабильности зафиксированного результата, – путано сказал Афанасий и больше не дразнил Гулю своими сложными «любовями». А то еще правда поспорит. Она такая.

Вскоре подошла электричка. Афанасий простился с Гулей, получив от нее на прощание семьдесят или восемьдесят поцелуев в клювик и в ушко. Еще через минуту он сидел на свободном месте у окна. Электричка мелко задрожала и тронулась, выползая из Москвы. В какой-то момент она надолго остановилась. Пока она стояла, Афанасий смотрел в окно электрички на работающих у насыпи таджиков. Они были немолодые, но худые, ловкие и, должно быть, сильные. Двое из них сбивали ломами лед, а третий, расстегнув строительную жилетку, присел отдохнуть.

Афанасий думал, что вот они – простые, надежные, неутомимые, не жалеющие себя. Когда надо работать – работают. Когда приходит беда – плачут. Когда надо жениться – женятся и не ищут в браке сложных противоречий и страданий. И что в простоте своей они гораздо мудрее его сложности.

«Я тоже хочу таким быть!» – тоскливо подумал Афанасий. Он был так зол на себя, что ему хотелось самого себя высечь.

Пострадав немного, Афанасий заснул в чреве проглотившей его электрички. Изредка он просыпался, и ему казалось, что электричка стоит на месте, а мимо нее проезжают гаражи, мокрые деревья и заборы.

Натренированный долгой жизнью в Подмосковье, проснулся он уже перед Копытово. Когда зевающий Афанасий вышел из вагона, первым, кого он увидел, была Юля. Она переминалась с ноги на ногу и нетерпеливо закручивала на пальце стеклышко на цепочке. Рядом у столба стоял здоровенный песочный рюкзак, в котором, как подозревал Афанасий, находилось все ее имущество.

– Ну пошли, что ли! – сказала она. – Но учти: я уйду от вас когда захочу! Или вам будет только хуже!

– Можно я не буду бояться? – спросил Афанасий. – Я, понимаешь, спал в электричке, и теперь у меня восприятие жизни несколько замедленное.

Даня сидел на кухне и ссорился со своей родной тетей. Занятие было увлекательное, особенно если учесть, что тетя у него была, чисто по совместительству, молодым кандидатом философских наук. Только что тетя обожгла себе духовкой палец и теперь, держа его под струей холодной воды, доказывала Дане, что мир – иллюзия и его не существует.

– Не надоело? – зевнув, спросил Даня.

Тетя оскорбленно застыла. Несуществование мира было ее излюбленной темой, которую она раскрывала ровно три раза в неделю, читая лекции на курсах повышения квалификации пожарных. Пожарные слушали ее с глубоким пониманием. Они видели на своем веку столько страшных пожаров, что вполне готовы были признать, что мир действительно иллюзия, прах и пепел.

– Что «не надоело»? Не был бы ты так любезен пояснить? – поинтересовалась тетя, поворачивая под струей свой обоженный палец.