Все это попало в газеты, и как результат приезд Вахрумки во Втуц превратился в народное шествие и манифестацию. Сразу вспомнили, что Вит был инженером в рецком стройбате и моментом записали его в 'почетные горцы'.

Реция на время сменила героя для обожания.

Я этому был откровенно рад. Тяжело жить на юру.

С первым днем весны я получил с фельдъегерем грамоту на имперское гражданство. Мне засчитали все дни, проведенные на фронте дни за три мирных, и все подъемы на дирижабле каждый за шесть дней, и набежало больше трех календарных лет. Плюс льготные накидки за каждое ранение, да за каждый имперский орден.

Приятно. Но на гражданскую государственную службу я как-то не рвусь.

Другим пакетом меня извещали, что адмирал неба Отоний (по совместительству наш же император) уволил меня с военной службы в воздушном флоте с почетом и присвоением мне в отставке очередного чина капитан — лейтенанта в виду неоднократного пролития крови при защите империи от внешних врагов. Право ношения мундира мне оставили. Но с армейского воинского учета сняли. Как инвалида. О как…

И пенсию инвалиду войны назначили, как имперскому рыцарю — два золотых в месяц.

Стало обидно, что греха таить. Я как-то все мечтал — надеялся, что мне удастся вернуться небо. Тут время-то сейчас такое… впереди рекорд на рекорде в воздухоплавании.

А в гвардии…

Со своими гвардиями каждый электор в империи разбирался сам. Мог в ней хоть безногих калек держать, если на то был его такой каприз и личные средства. Так что офицером гвардии рецкого герцога я оставался по — прежнему.

Впрочем, как и гвардии ольмюцкого короля.

Во Втуце в Депо, где я договаривался об очередном ремонте паровозов, нашел меня пронырливый репортер из новеньких. Разбитной малый лет двадцати пяти, но уже наглый и ухватистый — прямо готовая акула пера. Мой знакомый аид в Москве, показывая на своего пятилетнего сына, с гордостью мне хвалился: 'Смотри, Савва, такой маленький, а уже еврей!'. Вот и этот такой же.

Представитель прессы достал из кармана карандаш, блокнот с твердым картонным переплетом, заменяющим на весу столик, и приготовился записывать.

— Господин Кобчик, читатели интересуются, как вам — боевому офицеру и имперскому рыцарю, могла придти в голову мысль изобрести пояс для чулок?

— Скажи им, что я люблю свою жену, — отмахнулся я от него.

— Не понял? — репортер сдвинул шляпу на затылок.

Смотрю, действительно не понял. Тогда я покровительственно похлопал его по плечу, благо с нашей разницей в росте это труда не составило.

— Вот поэтому, тебе, никогда не изобрести что-либо полезное для женщин.

А когда газетчик от меня отстал, я дал самому себе слово все же 'изобрести' бюстгальтер. Женщины не заслуживают пытки корсетом, да и китов жалко. И, пожалуй, это будет важнее таблицы Менделеева.

К тому же весна шепчет…

Весна, черт ее подери… Весной Молас приезжает…

Весна это всегда радость. Но в этот год она была со слезами на глазах.

У Элики случился выкидыш.

Меня вырвали из Калуги телеграммой. Я мчался в своем 'коротком' поезде с максимальной скоростью и тупо смотрел в окно на степь, которая на неделю во всю свою ширь покрылась прелестнейшим ковром цветов, похожих на мелкие оранжевые тюльпаны. Как пожаром прошло до горизонта. В другое время я бы сполна насладился бы таким великолепным, но кратковременным зрелищем, а сейчас как оцепенел.

В голове крутилась всего одна мысль: за что?

И сам понимал, что было бы за что — совсем убили. Мне-то еще есть за что. А вот за что такое Элике? Созданию по определению невинному и желающему окружающему миру только добра и счастья.

На вокзале меня встречала Альта с кучером. Для моей охраны пригнали шарабан, что было избыточно, так как половина егерей оставалась сторожить поезд до того как его перегонят на заводскую ветку 'Гочкиза'.

Альта схватила мою руку обеими ладонями и низко склонившись, поцеловала ее прямо через перчатку.

— Прости мой господин презренную свою ясырь. Недоглядела… — произнесла она скорбным голосом, не глядя мне в глаза.

— Разве ты в чем-то виновата? — спросил я, стараясь сдерживаться. Все же это мать наследника герцогского трона.

— Только тем, что меня в тот момент не было дома. Я на базар отлучалась продукты закупать на неделю.

— Поехали, — сказал я, с усилием вырывая свою руку из ее сильных ладоней. — По дороге все расскажешь.

Я слабо разбираюсь в медицине кроме поверхностной травматологии, тем более в гинекологии. Ясно только одно дочки у меня не будет.