– Глиняный демон, – пояснил он с сильным акцентом. – Большой.

Хасик раскинул руки.

Джардир повернулся к Гареду и с вызовом сощурился.

– Неплохо, – хмыкнул Гаред. – Но у меня, пожалуй, побольше будет.

Он расстегнул рубаху на мускулистой груди, повернулся и показал рваный шрам от когтей от правого плеча до левого бедра.

– Лесной демон зацепил, – сказал он. – Кого помельче разорвал бы пополам.

Рожер в изумлении глядел, как по комнате прокатилась волна откровений. Люди с обеих сторон стола вставали, показывали шрамы, выкрикивали свои истории, спорили, у кого шрамы больше. За последний год в Лощине мало кто не заработал хотя бы один.

Но люди явно ни о чем не жалели. Они с хохотом вспоминали, как очутились на волосок от гибели, порой показывали действие в лицах, и даже красийцы весело хлопали себя по коленям. Рожер взглянул на Уонду, лицо которой было изуродовано шрамами, и чуть не впервые увидел, как она улыбается.

Когда какофония достигла пика, Джардир вскочил на скамью, словно мастер-жонглер.

– Пусть алагай видят наши рубцы и в ужасе бегут! – воскликнул он, срывая одежду.

Под его оливковой кожей бугрились мышцы, но не они заставили всех ахнуть от изумления, а его шрамы. Сотни или даже тысячи шрамов, врезанных в кожу подобно татуировкам Меченого.

– Ночь! Возможно, он и правда Избавитель, – пробормотал Рожер.

– Хромай быстрее, – усмехнулся Хасик, – или мы бросим тебя в темноте.

Аббан морщился от боли, пот ручейками стекал по его одутловатому лицу. Ахман с Ашаном ушли вперед, и бедный Аббан плелся между Хасиком и Шанджатом, которые мучили его с детства, и чем дальше, тем хуже.

Всего неделю назад Хасик изнасиловал одну из дочерей Аббана, когда принес послание в их шатер. Незадолго до того такая же участь постигла одну из жен Аббана. Джурим и Шанджат взяли под свою опеку сыновей Аббана в Каджи’шарадж и внушили най’шарумам такое отвращение к отцу, что сердце хаффита разрывалось от боли. Все Копья Избавителя глумились над Аббаном и поколачивали его, когда Шар’Дама Ка не было рядом. Воины знали Ахмана с давних пор и возмущались, что он прислушивается к хаффиту, а не к ним. Аббан знал, что если Ахман отвернется от него, то долго он не проживет.

Но как только они вышли за пределы гигантской метки Лощины Избавителя, Аббан покрылся мурашками и был вынужден признать, что проглотит гордость и будет молить шарумов о защите в ночи, невзирая ни на какие обиды.

Такова уж судьба хаффита.

– Не понимаю, почему ты обращаешься с этими слабаками-чинами как с настоящими мужчинами, – сказал Ашан Ахману по дороге.

– Это сильные люди, – ответил Ахман. – Даже у их женщин есть шрамы от когтей и зубов алагай.

– Их женщины ведут себя как шлюхи, – фыркнул Ашан. – Верно, мужья мало их поколачивают! А главная хуже всех! Поверить не могу, что ты выслушивал ее упреки, как будто она…

– Дама’тинг? – подсказал Ахман.

– Скорее, Дамаджах. А ведь она никто!

Ахман слегка поморщился – едва заметный признак раздражения, при виде которого Аббан непременно бросился бы на поиски укрытия. Впрочем, прятаться было негде.

Но Ахман сдержал гнев:

– Сам подумай, Ашан. Зачем тратить силы на покорение этих людей, если они уже сражаются с алагай?

– Но не под твоим началом, Шар’Дама Ка, – возразил Ашан. – Эведжах гласит, что все воины должны подчиняться Избавителю, чтобы победить в Шарак Ка.

Ахман кивнул:

– Должны. Но я объединил племена Красии, не убивая людей. Я смешал с ними кровь, женившись на их дама’тинг, и мы стали едины. Почему бы не повторить это на севере?

– Ты женишься на этой… этой… – Ашан не верил ушам.

– На этой красавице, которая убивает алагай взмахом руки и рисует метки, словно чародейка далекого прошлого? – Ахман поднес подаренный меченый плащ к лицу, закрыл глаза и глубоко вдохнул. – Даже ее запах дурманит меня. Она должна стать моей.

– Она не чтит Эведжах! – сплюнул Ашан. – Язычница!

– Язычники тоже часть замысла Эверама, друг мой, – возразил Ахман. – Как ты не видишь? Во главе единственного северного племени, которое ведет алагай’шарак, стоит женщина – целительница невиданной силы. Женившись на ней, я добавлю их силу к нашей, не пролив ни капли алой крови. Сам Эверам предназначил нас друг для друга! Я чувствую, как во мне пульсирует Его воля, и не стану ей противиться.

Ашан не был убежден, но Ахман явно считал дело решенным. Дамаджи нахмурился, но поклонился.