– Конечно, – улыбнулась Инэвера.

Но Аманвах, похоже, была не согласна. Она подошла к матери, что-то прошептала ей на ухо и указала сначала на Сиквах, затем на Лишу.

Лицо Инэверы потемнело, как небо перед грозой. Она направилась к Сиквах и схватила ее за длинную косу. Рожер бросился к ним, но Элона с неожиданной силой впилась пальцами в его руку.

– Не дури, скрипач, – прошипела она.

Инэвера оттащила Сиквах в нишу. Девушка визжала. Аманвах последовала за ними и задернула занавеску.

– Что здесь творится, демон побери? – спросил Рожер.

Лиша вздохнула:

– Сиквах не девственница.

– Но ты же сказала, что она девственница!

– Я знаю, что случается с девушками, когда люди сомневаются в их так называемой чистоте. Провалиться мне в Недра, если я обреку кого-нибудь на эту участь!

Элона покачала головой:

– Лиша, она сама виновата. От твоей мелкой лжи ей стало только хуже. Надо было сказать правду. Я бы попросила мешок золота взамен ее утраченного достояния, и мы бы уже все уладили.

– Мама, она человек, а не…

Рожер не обращал на них внимания, не сводя глаз с занавески, за которой скрывалась несчастная девочка с дивным голосом. Из ниши доносились приглушенные крики, но Рожер не мог их разобрать из-за визгливой перебранки Лиши и Элоны.

– Вы не могли бы заткнуться?!

Женщины сердито посмотрели на него, но притихли. За занавеской тоже наступила тишина, и это напугало Рожера еще больше. Он уже собрался броситься к нише, но тут Инэвера отдернула занавеску и направилась к нему. Аманвах и рыдающая Сиквах следовали за ней. Аманвах обнимала служанку, утешая и поддерживая ее. Рожер искренне пожалел их и коснулся медальона под рубашкой.

Инэвера поклонилась Рожеру.

– Прошу прощения за нанесенное тебе оскорбление, сын Джессума. Твоя знахарка тебе солгала. Сиквах нечиста и, разумеется, будет жестоко наказана за свою ложь. Я надеюсь, что ты не усомнишься в чести моей дочери из-за ее дружбы с этой шлюхой, – произнесла она, поглаживая усыпанный самоцветами поясной нож, и Рожер невольно задумался, какое наказание этот суровый народ называет «жестоким».

Все молчали в ожидании его ответа. Рожер переводил взгляд с одной женщины на другую. Все они затаили дыхание. Почему? Мигом раньше им не было до него дела.

Но потом до него дошло. «Оскорбление нанесено мне».

Он улыбнулся, надел маску жонглера, выпрямился и впервые посмотрел Инэвере в глаза:

– Я слышал, как она пела, и мне не нужно другой невесты. Голос Сиквах мне дороже, чем ее чистота.

Инэвера слегка расслабилась:

– Ты очень великодушен. Больше, чем заслуживает эта шлюха.

– Я пока ничего не решил, – уточнил Рожер. – Но я не хочу, чтобы она… волновалась, пока я думаю. Так и голос недолго потерять.

Инэвера улыбнулась под прозрачным покрывалом, как будто он прошел некое испытание.

Элона взяла Рожера под руку и дернула назад:

– Разумеется, это повлияет на приданое.

Инэвера кивнула:

– Безусловно. Если ты согласна присмотреть за молодыми, девушки могут остаться в крыле сына Джессума, чтобы он познакомился с ними и убедился, что они не… волнуются, пока он размышляет.

– Ну конечно, моя мама присмотрит, – пробормотала Лиша.

Инэвера, похоже, уловила сарказм и с любопытством посмотрела на нее, но ничего не сказала.

Рожер покачал головой, словно пытаясь очнуться от сна. «Никак меня только что сговорили?»

Аббан прибыл на закате, чтобы проводить их на порку. Лиша в последний раз проверила травы и инструменты в своей корзинке. У нее сосало под ложечкой, и она глубоко дышала, чтобы немного успокоиться. Даль’шарумы заслужили наказание за то, что сделали с Уондой, но это не значит, что ей охота любоваться, как им вспарывают спины. Однако она видела, как небрежно красийцы относятся к медицине, и опасалась, что раны воспалятся и убьют воинов, если она не обработает их собственноручно.

В Форте Энджирсе они с Джизелл каждую неделю лечили людей у городского позорного столба, но Лиша всегда плакала и отворачивалась при виде порки. Ужасный обычай, зато Лише редко приходилось лечить одного и того же человека дважды. Они усваивали урок.

– Надеюсь, ты понимаешь, какую честь мой господин оказывает тебе и дочери Флинна тем, что выпорет преступников собственноручно, – заметил Аббан, – а не поручит это какому-нибудь дама, который может проявить снисходительность из сочувствия к их деянию.