Шрифт:
ИЗБРАННЫЕ СТРАНИЦЫ
В Д В У Х Т О М А Х
Перевод с французского
ТОМ I I
И З Д А Т Е Л Ь С Т В О
«ХУДОЖЕСТВЕННАЯ ЛИТЕРАТУРА»
М О С К В А 1 9 6 4
И (Фр)
Г65
Edmond et Jules de Goncourt
JOURNAL
MEMOIRES DB LA VIE LITTERAIRE
Составление и комментарий
С. Л е й б о в и ч
Редактор перевода В. Ш о р
Оформление художника
А. Лепятского
ДНЕВНИК
1870- 1896
ГОД 1 8 7 0
Вторник, час ночи.
Легкий ночной ветер колеблет пламя свечи, стоящей на ноч
ном столике, она бросает скользящие блики на его окутанное
тенью полога лицо, придавая ему какое-то подобие жизни...
Странно: в эту ночь, первую ночь после его смерти, я не ис
пытываю отчаянья, владевшего мною в последние дни, не
испытываю душевных терзаний, которых ожидал. Какое-то пе
чальное и тихое умиротворение нисходит на меня, когда я ду
маю, что он избавлен от жизни. Посмотрим, однако, что будет
завтра.
Встав нынче утром с постели, — несколько часов я спал, —
я увидел на его лице то же выражение, что и вчера; оно лишь
пожелтело, точно воск, подвергшийся воздействию тепла. Я то
роплюсь, я жадно стараюсь вобрать в себя это обожаемое лицо.
Мне недолго уже осталось его видеть... Я слышу, как ручки
гроба, который поспешили доставить ввиду жары, с металличе
ским стуком задевают перила лестницы.
Это имя, имя Жюль де Гонкур, которое я так часто видал
рядом с моим собственным на страницах книг и газет, я вижу
сегодня на медной табличке, вделанной в дубовую доску.
Это было в вагоне, когда мы в первый раз ехали в Виши.
У него в тот день болела печень, и он уснул, сидя напротив
меня, запрокинув голову. На миг я увидел, что на его живом
лице проступила маска смерти. С того дня, всякий раз, как он
заболевал, меня охватывало беспокойство и опять вставало это
видение — стоило мне закрыть глаза.
Ну вот, Пелажи говорит: «Нужно поесть», — чтобы на
браться сил на завтра, для тяжкого завтрашнего дня.
5
Перед мертвым телом того, кто так меня любил, для кого хо
рошим и достойным было лишь то, что говорил и делал Эд
мон, — я терзаюсь раскаяньем, корю себя за мое ворчание,
упреки, суровость, за ту жестокую и неразумную систему, с по
мощью которой я надеялся вывести его из его апатии, возро
дить в нем волю! Каким же я был глупцом! Ах, если бы я только
знал!.. Сколько бы я приложил усилий, чтобы все скрыть от
него, смягчить, затушевать, как старался бы, чтоб его последние
дни стали такими, какими сделала бы их любовь самой нера
зумной матери!
Я воскрешаю в памяти те грустные слова, к которым не
редко сводился весь наш разговор:
— Что с тобой?
— Я пал духом!
— Но почему?
— Сам не знаю...
Нет, он знал, он хорошо это знал!..
В полдень сквозь приоткрытую дверь столовой я увидел
шляпы четырех людей в черном.
Мы поднялись в маленькую спальню. Они сняли одеяло,
подсунули простыню под мелькнувшее на миг худое мертвое
тело и мгновенно обратили его в длинный сверток, а лицо при
крыли краем полотна. «Осторожней! — крикнул я. — Знаю, что
он мертв, все равно... прошу вас, осторожней».
Потом его положили в гроб, на дне которого был слой аро
матического порошка, и один из этих людей сказал мне: «Ушли
бы вы лучше, сударь, если вам тяжело смотреть!» Я остался...