вались мечтательному раздумью, которое приводило к рожде

нию новых замыслов, — мне больше не дано в наступающих су

мерках ощущать его близость, слышать его оригинальные суж

дения, его изящные парадоксы... Я чувствую себя в этот час

особенно одиноким.

13

Пятница, 19 августа.

После треволнений последних дней у парижан совсем боль

ной вид. Их пожелтевшие и осунувшиеся лица хранят следы

всех вспыхивавших и гаснувших надежд, которые терзали

нервы Парижа начиная с шестого августа.

Читал письма пейзажиста Руссо и был поражен изощрен

ностью мысли, софизмами, красноречием — качествами вообще

характерными для интеллекта всех выдающихся живописцев

и художников, которых я когда-либо знал, начиная с Гаварни

и кончая Руссо.

21 августа.

В Булонском лесу.

Когда видишь, как под ударами топора, шатаясь, точно

смертельно раненные, валятся огромные деревья; когда обнару

живаешь там, где была завеса зелени, — поле, на котором бе

леют торчащие, как зубья гигантской бороны, острия кольев, —

в сердце вспыхивает ненависть к пруссакам, виновникам этого

убиения природы. < . . . >

Сен-Виктор заявил мне на днях — он весь в этом: «Что за

время, когда невозможно прочесть книгу!»

23 августа.

На вокзале Сен-Лазар я встретил человек двадцать зуавов —

все, что осталось от батальона, сражавшегося под командой

Мак-Магона *. Нет ничего более прекрасного, более выразитель

ного, пластичного и живописного, чем эти люди, изнуренные

боями. Ни с чем не сравнишь их усталости, а одежда у них так

износилась, полиняла и выгорела, точно годами была под дож

дем и солнцем.

Нынче вечером, у Бребана *, все бросились к окну, привле

ченные приветственными кликами, которыми толпа провожала

уходящий полк. Ренан, едва взглянув, тотчас же отошел в сто

рону и заявил, презрительно пожимая плечами:

— Там не найдется ни одного человека, способного на доб

лестный поступок.

— Как так не способного на доблестный поступок? — воз

мутились все. — Да разве не доблесть, не самоотверженность

побуждает этих безымянных, неизвестных солдат без надежды

на славу жертвовать жизнью?

14

Ах! пусть мне лучше не говорят об этих идеалистах, этих

гуманных софистах, в которых я чувствую еле прикрытое анти

патриотическое восхищение пруссаками, об этой помеси вольте

ровского Гурона * с преподавателем точных наук!

25 августа.

Я смотрю на этот дом, набитый книгами, произведениями

художественного ремесла, гравюрами, рисунками, без которых,

если они погибнут в огне, в истории французского искусства об

разуются пустоты; и все эти вещи, столь любимые и кровно

дорогие мне когда-то, теперь не вызывают во мне активного же

лания спасти их. <...>

26 августа.

В поезде на Восточной железной дороге.

Среди ящиков, корзин, узлов старого белья, плетушек, бу

тылок, матрасов и перин, кое-как связанных вместе толстыми

веревками, среди всей этой непрочной груды готовых рассы

паться разнообразных предметов, в каждой щели и в каждом

свободном промежутке между ними, блестят быстрые глазенки

втиснутых туда крестьянских детишек.

А впереди сидит старуха из Лотарингии, в коричневом сте

ганом чепце,— у ног ее охотничий пес, рядом — клюка; время

от времени она достает из ручной корзинки черный виноград

своих родных мест и раздает его внучатам.

Суббота, 27 августа.

Сегодня у меня завтракал Золя. Он рассказывает, что хочет

написать серию романов — десятитомную эпопею — «Естествен

ная и социальная история одной семьи» *, где попытается обри

совать темпераменты, характеры, пороки и добродетели, разви

вающиеся в зависимости от среды и отличающиеся друг от

друга, подобно участкам сада, здесь освещенным солнцем —