Шрифт:
Гнетущая тишина. По бульвару не прокатит ни один эки
паж, на вилле не слышно радостных криков детей; а там, на го
ризонте, Париж — Париж, где словно умерли все звуки.
Понедельник, 8 августа.
Читал сегодня в его комнате последние грустные заметки,
написанные его рукой.
Среди взволнованной толпы я как-то меньше чувствую свое
одиночество, целый день я движусь в ее гуще, с трудом волочу
ноги, почти падаю от усталости, но машинально продолжаю
идти вперед.
Среда, 10 августа.
Весь день живу в страшной тревоге за исход решительного
боя, от которого зависит судьба Франции *.
Еду в Сен-Гратьен: принцесса в Париже — она хочет быть
в курсе событий. Один только Зеллер в доме, чтобы не оставлять
его на полный произвол слуг. Чувствуется, что вот-вот все на
чнут разбегаться из императорской резиденции — постепенно,
словно исподтишка.
Суббота, 13 августа.
Нынче в особняке на улице Курсель застаю принцессу в ма
леньком зале перед столовой, где зимой давались обеды для
близких друзей.
Мебель уже в чехлах, жалюзи закрыты, в полумраке можно
заметить приготовления к отъезду *. При этом печальном суме
речном свете неподвижно, в полном молчании сидят супруги
Бенедетти и Резе. < . . . >
Воскресенье, 14 августа.
Я горюю об умершем брате, горюю о судьбах Родины. Мне
не сидится дома, меня так и тянет пойти обедать к кому-либо
из друзей или хотя бы знакомых. Еду на авось в Бельвю, напра
шиваться на обед к Шарлю Эдмону. В доме уже собираются
сесть за стол; застаю там Бертело и Нубар-пашу, европейца,
в физиономии которого есть что-то восточное — результат его
12
длительного пребывания в Египте; когда он смеется, на его тон
ком лице дипломата сверкают иной раз ослепительно белые
зубы, словно у дикаря.
Заходит разговор о наших бедах, о всеобщей бездарности,
фаворитизме, о том, какими мелкими делает людей государст
венная власть, сосредоточенная в одних руках. Бертело, болез
ненно переживающий наше унижение, говорит упавшим голо
сом, но красноречиво, действительно красноречиво. Нубар
намеками дает нам понять, что всюду в высоких правительст
венных сферах процветает воровство. Он особенно упирает
на безжалостность нашего правительства к слабым странам.
Рассказывает, как на сороковом году жизни он плакал,
плакал настоящими слезами, после свидания с нашим минист
ром иностранных дел, когда речь шла о предъявленных Фран
цией требованиях, — только из-за них, по его словам, Египту
пришлось влезть в долги *. Потом он засыпает Бертело вопро
сами о египетском племени, спрашивает его, отчего над егип
тянами словно тяготеет какое-то проклятие, почему они ли
шены способности развиваться, почему сыновья феллахов
оказываются ниже своих отцов, почему юноша-египтянин,
более восприимчивый к наукам, чем молодой европеец, к
четырнадцати годам вдруг останавливается в своем интеллек
туальном развитии; почему у всех талантливых египтян, кото
рых он имел возможность наблюдать со времени правитель
ства Мехмеда-Али, всегда обнаруживалось неумение мыслить
здраво?
На обратном пути в экипаже Нубара, уносящем нас в Па
риж за новостями, за всяческими сведениями, он рассказы
вает мне, что, если в Абиссинии совершается убийство, семья
убитого собирается вокруг дома убийцы и в течение целой не
дели денно и нощно осыпает его проклятиями. И как правило,
добавляет он, убийца погибает самым плачевным образом. По-
моему, бесславный и жалкий конец этого царствованья — ре
зультат того града проклятий, который посыпался на него после
Второго декабря.
15 августа, 8 часов.
В тот предвечерний час, когда мы обычно курили и преда