чут Готье и Сен-Виктор... Церковное песнопение с бесконечным

повтором неумолимого Requiescat in расе 1 меня убивает. Да,

спору нет: после жизни, полной борьбы и труда, самое мень

шее, что он заслужил, — это вечный покой!

На кладбище мы следуем тою же дорогою, по которой так

часто проходили с ним, направляясь к принцессе; дальше дви

жемся по внешним бульварам, где столько раз обдумывали

наши романы «Жермини Ласерте» и «Манетту Саломон». Под

стриженные деревья у входа в кабачок напоминают мне срав

нение, приведенное в одной из наших книг. Потом от усталости

я погружаюсь в какую-то дремоту и прихожу в себя только при

крутом повороте — повороте на кладбище.

Я видел, как он исчез в склепе, где покоятся уже мои отец и

мать и где еще осталось место для меня... Это было все...

Вернувшись домой, я лег и, разложив на одеяле его порт

реты, до поздней ночи воскрешал перед собой его образ.

Четверг, 23 июня.

Нынче утром я поднялся в его комнату и сел против пустой

кровати, с которой я заставлял его ежедневно вставать этой

холодной зимою, чтобы повести под душ, якобы для него цели

тельный. Как часто в последние месяцы на этой самой кро-

1 Да почиет в мире ( лат. ) .

8

вати он, слабый, неловкий, измученный, раздевался и одевался

с моею помощью.

На ночном столике лежит еще том Бешереля, который под

кладывали под подушку, чтобы приподнять его бедную мертвую

голову... Цветы, которыми я скрашивал часы его угасания, за

сохли в камине среди обрывков оберточной синей бумаги от

свечей, зажженных вокруг его гроба; а на рабочем столе, в

груде писем и визитных карточек, полученных сразу же после

его смерти, разбросаны молитвенники Пелажи.

Сегодня я пошел его навестить после первой ночи, которую

он провел под землей.

Мария была у нас во вторник, за день до его припадка.

Сегодня она рассказала мне, что в тот самый вторник, когда я

вышел за мелиссовой водой, Жюль обратился к ней со словами:

«Мария, дорогая, не знаю, застанешь ли ты меня в живых в

следующий раз. Я тяжко болен, болен неизлечимо... Эти при

падки, понимаешь ли, сведут меня в могилу».

Принцесса была бесконечно добра, сердечна, плакала у меня

на плече.

В какие-то минуты мысль о его смерти улетучивается из

моего сознания. Сегодня вечером, читая в «Паризьен» статью,

содержащую нападки на нас с точки зрения религии, я поймал

себя на том, что думаю: «Ага, надо рассказать об этом Жюлю».

Что за преданный человек этот Эдуард Беэн! Приехал, как

и Моряк *, в Париж повеселиться, а разделил со мной мою

скорбь и горе!

Воскресенье, 26 июня, Бар-на-Сене *.

Места, связанные с моим прошлым, не вызывают во мне

больше интереса, не говорят мне ничего нового. Они лишь рож

дают воспоминания.

Весь день усталость и какая-то странная сонливость.

И только поев за обедом, я к вечеру немного оживляюсь.

В этом доме, где мы всегда бывали вместе, я каждую минуту

ловлю себя на том, что думаю о Жюле как о живом или просто

забываю, что он умер; при звуке колокольчика я иной раз

вскакиваю со стула, словно колокольчик этот дернул Жюль,

словно он вот-вот войдет поспешным, как всегда, шагом и бро

сит на ходу служанке: «А где Эдмон?»

9

14 июля.

Я вывесил объявление о продаже дома, в котором он умер

и куда я не хочу больше возвращаться. Сегодня я получил

вполне приемлемые предложения о сдаче его внаем на шесть

лет. Так вот хотя это нелогично и безрассудно, но предложения

эти повергли меня в глубокую печаль. К этому дому, где мне

пришлось столько перестрадать, я привязан множеством нитей,

о которых и не подозревал.

18 июля.

Я не болен, но тело мое отказывается шевелиться и дейст