Проходя по улицам близ аллеи Императрицы, я попадаю

в угрожающе настроенную толпу женщин с фуляровыми повяз

ками на головах — настоящих фурий из среды городских по

донков. Они грозятся спустить шкуру с солдат Национальной

гвардии — часовых, преградивших им доступ на улицу Бель-

Фей.

Дело в том, что там находится склад дров, идущих на дре

весный уголь, который уже начали было грабить. Холод, мо

роз, отсутствие топлива даже на то, чтобы разогреть скудный

мясной паек, разъярили женскую часть населения, и женщины

набросились на изгороди и калитки, свирепо отдирая деревян

ные части от всего, что только попадается им под руку. В этой

разрушительной работе им помогает разнузданная детвора.

Взобравшись друг другу на плечи, малыши обламывают кусты

90

в аллее Императрицы, а потом волокут за собой вязанки хво

роста на веревке, зажатой в кулак, засунутый в карман.

Если эти ужасные холода еще продержатся, все деревья

в Париже пойдут на топливо.

Вторник, 27 декабря.

Подымаюсь по Амстердамской улице; впереди меня дви

жутся похоронные дроги. На черном сукне, покрывающем

гроб, — мундир с золотыми нашивками вместо эполет. За гро

бом следует солдат Национальной гвардии и член лазаретного

комитета. Подле меня говорят, что это хоронят какого-то сак

сонского офицера.

У ворот дровяных складов грозные очереди.

Несмотря на снег, падающий редкими пушистыми хлопь

ями и приглушающий звуки, всюду слышна несмолкающая от

даленная канонада. Она доносится со стороны Сен-Дени и Вен-

сена.

Перед Монмартрским кладбищем — вереница похоронных

дрог; у лошадей валит из ноздрей пар, на белом снегу чернеют

силуэты возниц, притаптывающих ногами, чтобы согреться.

Останавливаюсь на минуту у заставы Шапель, при свете

зажигающихся уже фонарей с интересом наблюдаю за беспре

рывно проходящими туда и обратно солдатами, за проезжаю

щими мимо повозками и фургонами, за всей этой военной суе

той, напоминающей бивуак в России.

Из первой же купленной газеты узнаю, что бомбардировка

уже началась *.

У Бребана не знают никаких новостей, кроме тех, что со

общаются в военных реляциях, напечатанных в вечерних газе

тах. Говорят о бомбардировке и полагают, что сейчас она мо

жет скорее обозлить, чем запугать парижское население — в

противоположность, впрочем, утверждению немецкой газеты,

считающей, что наступил момент, психологически благоприят

ный для бомбардировки. Момент, психологически благоприят

ный для бомбардировки, в этом есть, не правда ли, какая-то

характерно немецкая свирепость.

Говорят об инертности правительства, о недовольстве насе

ления, вызванном бездействием генерала Трошю, его бесконеч

ными промедлениями, о ничтожности всех его попыток и уси

лий. По словам Ренана, генерал совершенно лишен военного

таланта, но зато обладает качествами политического деятеля

и оратора; а Нефцер, перебив Ренана, заявляет, что такого же

мнения о Трошю и Рошфор, который с ним часто видится и от-

91

зывается о нем даже с некоторым восхищением. Говорят о

красноречии генерала: тот обычно начинает свою речь в духе

Прюдома, но вскоре загорается, и слова его звучат уже убеди

тельно, увлекательно.

С Трошю разговор перескакивает на Жюля Симона — кто-то

из присутствующих называет его честным человеком, против

чего восстает Нефцер, в доказательство ссылаясь на то, что

Симон принес присягу, изменив своим убеждениям *. Кто-то

другой ставит ему в вину, что он паясничает в своих выступ

лениях и прибегает к грубому шарлатанству. Я же подозреваю,

что он просто-напросто каналья, судя по одному лишь количе

ству написанных им нравоучительных книг: «Работница»,

«Долг» и т. д. Слишком уж это явная игра на порядочности и

сентиментальности читателей, а человеку честному и в голову