Рапе до Венсенской аллеи, — укутанные горожане, женщины с

покрасневшими под вуалетками носами тащат за руку сопя

щих ребятишек: мужчины, женщины, дети — все выжидающе

глядят на горизонт. Вверху, на укреплениях, в ярком дневном

свете диковинным силуэтом вырисовывается национальный

гвардеец, завернувшийся, за неимением плаща, в клетчатую

шаль своей жены.

У Венсенской заставы орава малышей взобралась на дере

вянные перекладины; постукивая подошвами своих сабо, они

сообщают толпе обо всем, что видят сквозь бойницы. Эти юные

сорванцы все знают, во всем разбираются, и один из них, напо

минающий мне того мальчугана из «Кары» Монье, кри

чит другому: «Да, это, видать, лазаретный флаг... Белый флаг,

чтобы подобрать мертвых!»

Возвращаюсь обратно по железной дороге вместе с двумя

солдатами-пехотинцами. Они жалуются, что не спали уже пять

суток: «У нас отобрали одеяла, и спать приходится прямо на го

лой земле! Нет палаток! Соломы нет! Ничего нет! Понимаете —

это просто невыносимо! Только и можем, что костер разжечь

да ногами топать, чтобы согреться». — «А у меня глаза болят,

сегодня просто мочи нет терпеть! — вставляет другой. — Жгут

сырое дерево, и ветер гонит дым прямо в лицо. Если так еще с

месяц протянется, я, верно, совсем ослепну!»

Понедельник, 5 декабря.

Во вчерашнем фельетоне Сен-Виктор блестяще развивал ту

мысль, что Франция должна отказаться от своего предвзятого

мнения о Германии, как о стране, которую, поверив поэтам,

она привыкла считать краем добродушия и невинности, колы

белью сентиментальности и платонической любви. Он напоми-

82

нает, что идеальный, фиктивный мир Вертеров и Шарлотт,

Германов и Доротей породил самых жестокосердых солдат, са

мых коварных дипломатов и самых изворотливых банкиров.

Он мог бы добавить: и самых хищных куртизанок. Нам нужно

быть начеку в своем отношении к этой расе, наделенной в на

шем представлении детским простодушием; за их белокуростью

скрывается лицемерие и неумолимая жестокость, присущая во¬

сточным расам.

Убийственны эти вспышки и гибель надежды. Уже счи

таешь себя спасенным. И тут же чувствуешь, что пропал. На

этих днях мы как будто прорвали линию неприятельского

фронта, и Парижская армия соединилась с Луарской. А нынче

Дюкро снова отступил за Марну, и ты опять повергнут в мрач

ную безнадежность и отчаяние.

На улицах ужасные картины — из лазаретных повозок вы

носят раненых с пропитанными кровью повязками на голо

вах. А на Центральном рынке нет даже овощей и зелени. Сто

лики зеленщиц совершенно пусты. Лишь изредка какая-ни

будь торговка вытащит из своей корзины, точно драгоценность,

несколько листиков щавеля или капусты и делит между поку

пательницами, которые рвут их друг у друга из рук; а какой-

нибудь военный загребает своей ручищей две-три луковицы,

разложенные на столике.

На улице Монмартр под окном винной лавочки, где при

строился какой-то продавец жареной снеди, мужчины, жен

щины и дети, греясь у пылающей печурки, обедают горячими

оладьями, которые поглощают, прихватывая кусочком газеты.

Вторник, 6 декабря.

В ресторанных меню значится сегодня мясо настоящего

буйвола, настоящих антилопы и кенгуру.

Нынче вечером на улицах, там, где имеется самое скудное,

хотя бы отраженное освещение, удрученные лица склонились

над газетами. В них официально сообщается о поражении Луар-

ской армии и о том, что Орлеан снова перешел в руки против

ника *.

Четверг, 8 декабря.

Если республиканское правительство и спасет Францию —

а я не хочу еще отчаиваться в судьбе моей родины, — то пусть

все знают: Франция будет спасена не благодаря Республике, а

6*

83

вопреки ей. Республика принесла с собой лишь бездарность