правительства Национальной обороны.

1 Джентльмен ( англ. ) .

93

Среда, 28 декабря.

Что за тоска жить так, словно переезжаешь на другую квар

тиру! Глаз не радует больше то, что было ему так мило, пушеч

ная пальба сотрясает стены, и все, что обычно на них висело,

поэтому снято; картины вынуты из рам и уложены в папки, а

резные рамы, поблескивавшие веселой позолотой, завернуты в

старые газеты; пол завален перевязанными бечевкою пакетами

книг, и мое жилище стало похоже на комнату за лавкой бака

лейщика.

Многие обыватели ложатся теперь в семь часов вечера, а

встают в девять утра. В постели тепло и не так хочется есть.

Куль картофеля стоит уже двадцать франков.

Вот образ и фраза, порожденные осадой. Слышу, как один

военный говорит другому: «Ну, что меня там может ждать?

разве что фрикассе из черствого хлеба!»

Четверг, 29 декабря.

< . . . > Канонада сегодня не смолкает, и толпа народа пы

тается разглядеть что-либо с высот Бельвиля. На побелевших

под снегом бугорках и холмиках «Американских гор» черными

силуэтами вырисовываются в небе кучки людей. Иду по тро

пинке вдоль кирпичных заводов — владельцы сами разрушают

их, чтобы не оставлять на разграбление мародерам. Не без по

мощи рук карабкаюсь по обледенелой козьей тропе, между гли

нистых рытвин и провалов, быть может служивших убежищем

для бродяг, и добираюсь наконец до одной из остроконечных

зубчатых вершинок, придающих этому холмистому снежному

пейзажу сходство с вулканической страной в миниатюре. Над

головой у меня все время кружится какая-то хищная птица —

возможно, один из тех соколов, которых Бисмарк напустил на

наших голубей. Разглядеть обстреливаемый участок не удается,

и неудовлетворенное любопытство обращается в другую сто

рону, к озаренному бледным солнцем Бурже; там, в отдале

нии, видны прусские костры и можно разглядеть поблескива

ющую немецкую каску.

В народе пошел слух об эвакуации плоскогорья Аврон, кое-

где встреченный с возмущением, но большинством — недовер

чиво. И тут с полной очевидностью рождается тот всеобщим

упадок духа, которого не было даже после разгрома Луарской

и Северной армии и которого, казалось, не может вызвать ни

что на свете.

95

Сегодня утром Бюрти рассказал мне, что у какого-то гене

рала, фамилию которого я позабыл, невольно вырвалось в его

присутствии: «Это — начало конца!»

Когда бредешь теперь глубокой ночью по Парижу, то слы

шишь, к своему удивлению, как за его стенами, точно за де

ревенским частоколом, поют петухи; а свет виднеется лишь в

окнах тех домов, где над дверьми написано: Лазарет.

Пятница, 30 декабря.

Только сегодня официально объявлено, что наши войска

оставили плоскогорье Аврон; * сопровождающие это сообщение

нелепые военные реляции убили решимость и волю к сопротив

лению. Капитулировать прежде, чем съеден будет последний

кусок хлеба, — мысль, вчера еще никому и в голову не прихо

дившая, — овладела сегодня сознанием народа, уже заранее

предсказывающего, что в ближайшие дни пруссаки вступят в

Париж. Все происходящее выявило такую полную бездарность

верхов, что народу нетрудно ошибиться, приняв эту бездар

ность за измену! Но если так случится — какая же ответствен

ность перед лицом истории падет на это правительство, на

этого Трошю, который, располагая пятьюстами тысячами во

оруженных солдат, имея все возможности к сопротивлению,

совершенно не использовал их и, без единого боя, без единой —

пусть самой малой — отважной и успешной операции, без еди

ного — пусть даже неудачного — крупного сражения, не свер