Шрифт:
Подошли еще двое мужчин и, видя беспомощность Бабу, засмеялись. И он не обиделся, тоже засмеялся. Здесь его и застал Петр. Домой возвращались вместе.
А вечером приехал дядя Иванны и, узнав новость, обрадовался, сказал, что свадьбу сыграют в его доме. Снова пришли соседи. Уселись за длинным столом, на котором нарезали табак. Кто-то из молодых разливал вино, которое достали из погребка... Пели песни.
37
Собака ползала у ног Знаура и скулила, а он гладил ее. Пелагея наблюдала за ним с крыльца. Накинув на плечи тулуп, она стояла, облокотившись спиной об стену, и не сводила взгляда с него. Она удивилась тому, что Знаур ласкает собаку. А с ней он редко говорил, с чужими же вовсе молчал. Пелагея старалась потрафить ему, была нежна, а он краснел и глаз не поднимал. Ей было обидно, но, несмотря на свой нрав, она не могла обойтись с ним круто. Одна мысль, что она может лишиться его, обезоруживала ее. Сама не подозревая того, властная Пелагея подчинилась ему, стала покорна. А ведь сколько мужиков набивалось к ней — всем отказала. И любить они обещали...
Кто-то с улицы позвал Пелагею, и она сошла с крыльца. У калитки соседка затараторила:
— Побегли, кажись, Саньку нашли в лесу.
— Да ну! Жива хоть она? — Пелагея мигом влезла в тулуп и пошла рядом с соседкой.
Они выбрались за околицу и двинулись к ©пушке. Ноги утопали в снегу, хотя шли по чужому следу. Впереди у елей стояли мужики и курили.
— Да как же Санька? — спросили в один голос бабы.
Не дождавшись ответа, Пелагея заметила Саньку: она сидела на тулупе и выбивала снег из валенка. Присев возле нее, Пелагея спросила:
— Цела?
Санька, скуластая баба, с двойным подбородком и черными усиками, смеялась:
— Уволок, окаянный... Думала, убьет, а он целует. Зверь и только!
— Кто? — вырвалось у Пелагеи.
— Тю, аль ты девка, что не поняла? Каторжанин один подмял!
— Отбилась? — допытывалась пораженная Пелагея.
— Зверь-человек, говорю тебе... Помолчав, Санька добавила: — А что я, дура, отбиваться буду,— и опять засмеялась.
Мужики загоготали да и пошли к деревне, потеряв интерес к Саньке. Поднялась и она, тряхнула тулупом и вдруг слезно запричитала:
— Ах, злодей, топор унес...
Никто не посочувствовал ей, ушли и бабы, а Санька все топтала снег, в надежде найти потерю.
Вернувшись из деревни, Знаур улегся на нары лицом вниз и забылся. Не слышал, как рядом уселся кто-то из товарищей. Не сразу поднял голову, когда его растолкали.
— Слышь, браток. Да ты никак помер?
Знаур поднялся, сел, подтянув колени к груди.
— В тайге ночью я вижу, что зверь... Побежим, чего там думать,— зашептал сосед Знауру в лицо.— Порешим твою Пелагею... Чует сердце, с золотишком она. А? Сегодня ночью!
Уставился на него Знаур, не понял, чего тот хочет от него.
— Согласен?
Пожал плечами Знаур, переспросил:
— Чего сказал ты?
— Тю, дурень...
— Я дурень? — Знаур ткнул пальцем себя в грудь.
— Ну, а кто же? Ясное дело, ты!
Соскочил Знаур с нар, схватил за грудь обидчика и прижал к нарам, стиснул ему горло. А тот и не думал сопротивляться, и Знаур отпустил его.
— Медведь! Да мы с тобой губернатора возьмем голыми руками... Ну, как? Порешим Пелагею?
Тут только сообразил Знаур, вытаращил глаза, побледнел.
— Нэльзя! — прошептал он.— Пелагея — женщина, ты мужчина... Нэльзя! Ай-ай...
На это он услышал презрительное:
— Держись тогда за ее титьку!
Каторжанин пошел к выходу, а Знаур все еще стоял пораженный.
«НА ШИПКЕ ВСЕ СПОКОЙНО!»
1
Выставив перед собой руки, Бабу сидел у камина и смотрел на огонь. Молча подошла Иванна, накинула ему на плечи жилет из домотканого сукна, а сама, взобравшись на топчан, вытянула ноги и принялась за прерванное вязанье.
На другом конце топчана, свернувшись калачиком, спал Петр. Изредка он стонал во сне, и тогда дочь откладывала работу и переводила на него тревожный взгляд.
Ей было трудно оставаться все время в одном и том же положении, и она наклонялась то в одну, то в другую сторону, подкладывая каждый раз под локоть туго набитую подушку.
В камине завыл ветер, начавшийся с утра. Он, не переставая, дул со стороны Балкан, а к вечеру все замело снегом. Бабу нарубил дров, растопил камин, уселся, ни слова не проронив Иванне.
Она давно заметила, что муж не спит по ночам, часто выходит во двор и курит. Как-то Иванна пошла за ним и застала его у коня. В другой раз Бабу стоял посреди двора и, сложив руки на груди, смотрел на Балканы. Чувствовала Иванна, что с ним творится неладное, и не раз говорила о своей тревоге отцу. Но тот лишь отмахивался, мол, от счастья тебе, бог знает, что кажется.
И вот он опять сидит молча, грустит о чем-то, а с нею не хочет поделиться своими думами. А у женщины не хватает смелости спросить, чем он так озабочен.