— Бабу! — позвала Иванна неожиданно для самой себя. Муж оглянулся, она заметила на его лице грустную улыбку. Встал он, прошелся по комнате, вернулся к ней и, присев рядом, проговорил тоскливо:

— Сердце болит, Иванна!

— Ой, ты заболел? Пойдем к лекарю!

— Нет,. Иванна... Утром рано я уеду. Не могу сидеть дома, воевать хочу!

Женщина недоуменно посмотрела на него, потом заплакала:

— А если тебя убьют? У тебя же нет пальцев на руке?

— Чего ты мелешь? — Петр присел на топчане.— Он гайдук, и сердце зовет его на войну с проклятыми турками. Радуйся, что у тебя такой муж!

Засмеялся Бабу, не ожидал он такой сильной подмоги. Ему стало легко, и он, радостный, пустился в пляс.

— Ос-с! Сс-с! — сделав несколько быстрых и резких движений, Бабу плавно прошелся по комнате на носках и остановился перед Иванной.— Вот! Я не хромой, и рука у меня сильная.— Он потряс над головой беспалой рукой.

Засуетился Петр: то присядет к камину, то кинется к выходу во двор и, не открыв двери, снова семенит к Бабу. А сам все приговаривает себе под нос:

— Настоящий болгарин!

Утром Бабу встал раньше других и, оседлав коня, провел его по двору. Пощипывал легкий морозец, и Бабу свободной рукой тер лицо, уши. К нему вышел Петр, не сходя с низкого крыльца, присвистнул:

— Сколько снега! Может, ты останешься, Бабу? Боюсь, замерзнешь в пути...

Бабу мотнул головой и полез под коня, просунул широкую ладонь под подпругу, вылез и сильно дернул за луку седло. Оставшись доволен осмотром, он привязал коня к специально вбитому в землю брусу.

Сборы были недолгими. Иванна, охая, уложила еду в переметные сумы, туда же втиснула пузатую солдатскую флягу с вином. Тем временем Петр и Бабу уселись перед низким столиком, старик дрожащей рукой наполнил пиалу вином и протянул зятю:

— Держи, герой! Ты мне еще больше люб, сын мой! — впервые Петр назвал Бабу сыном.— В хорошие руки попала Иванна, слава богу! И внук будет похож на тебя... Выпей за добрую дорогу, и пусть бог позаботится о тебе в пути и на войне сбережет, да и Иванну не даст в обиду.

Встал Бабу и, волнуясь, произнес коротко:

— Спасибо! Пусть будет так, как ты сказал!

Пил долго, потом вернул пиалу старику, вытер усы и сел. Подошла Иванна, обхватила мужа за плечи:

— Вот родится сын, и скажу ему, что ты оставил меня одну,— Иванна не обращала внимания на отчаянные жесты, которые делал ей отец.— Береги себя, не горячись... Знаю я тебя, Христо рассказывал, как ты лезешь на штыки!

— Не бойся, Иванна, я не пойду к туркам близко,— Бабу поднял на нее взгляд, и она провела горячей рукой по его щекам.

Выпили еще по одной — за Христо. Потом пожелали здоровья Иванне. Первым поднялся Бабу.

— Бедный конь злится на меня. Ай-ай! Как нехорошо! Сам сижу и пирую, а он мерзнет.

Петр прошлепал к выходу, а Иванна прильнула к Бабу. Он неловко поцеловал ее в мокрые, соленые глаза, неумело погладил волосы.

— Сын будет похож на меня... Так Петр сказал!

— А я возьму и рожу тебе двух дочерей!

— Нет, Иванна, ты так не сделаешь! Сына надо мне, понимаешь!? Кто продолжит род Кониевых? Зна-ур, боюсь, не вернется из Сибири, погибнет там! Эх, кончится война, все будет хорошо, обязательно поеду к нему, найду его и увезу!

Приоткрылась дверь, и они услышали голос отца:

— Эй, гайдук, ты уснул, что ли? Давай выходи, или передумал ты?

Бабу поддержал Йванну Под руку, посмотрел ей в глаза, хотел сказать многое, но слов не нашел.

— Боюсь за тебя, милый! — прошептала Иванна.

— Зачем? Пусть умрет мой враг и плачет его жена! Пойду... Ты не ходи, не люблю, когда женщина идет за мужчиной. Стыдно это у нас! Очень скоро я вернусь. Понимаешь, война вот-вот кончится, а я сижу дома! Ну, до свиданья!

Иванна кивнула головой. У порога он оглянулся, помахал ей и выскочил во двор.

Когда он уехал, пришли соседки и, узнав, куда уехал Бабу, разнесли весть по селу. Вскоре собрались мужчины. Все в один голос сказали, что Бабу — настоящий гайдук, и когда он вернется, то устроят ему всем селом пир.

Но Иванна не слышала их разговоров: она лежала на спине и громко стонала. Возле нее суетились женщины, многозначительно переглядываясь: боялись, не разродилась бы она преждевременно. Они, как могли, успокаивали ее.

2

— Ну, как прикажешь мне поступить с тобой, батенька? — генерал Скобелев слегка картавил.— Помню тебя в деле под Ловчей, не забыл, как ты приволок турка... Герой ты, знаю, а взять в отряд не могу, батенька! Списан ты из строевой...— но достаточно ему было взглянуть на Бабу, как он понял, что делается у того на душе, и он переменил тон.— Мда! Задал ты мне головоломку, однако.