Шипка стояла непоколебимо, и оттого дух русских воинов был высок, каждый гордился героизмом гарнизона Шипки.

Падение Шипки означало бы поражение русских войск в войне.

На Шипку и устремился Бабу. Но как он попадет туда, под каким предлогом? Он уже пытался примкнуть к какой-то части, однако, его не только не взяли, но чуть было не арестовали, посчитав за шпиона. Спасли свидетельства Сербского военного Министерства да Георгиевский крест, висевший на груди под черкеской. Й все же Бабу решил пробраться на Шипку, хотя он сам не знал, как это сделает.

Конь шел широким шагом. Бурка, накинутая на плечи Бабу, прикрыла круп коня. Справа от дороги, вдали, возвышалась Шипка. Она манила к себе, и Бабу лихорадочно думал, как попасть туда.

Вдруг впереди из-под горы вынырнула легкая карета, сопровождаемая отрядом конников. Они быстро приближались, и Бабу счел за благоразумное свернуть на обочину. Когда же карета поравнялась с ним, его окликнули.

— Казак!

Бабу развернул коня и подъехал к карете. Открылась дверца, и Бабу опешил: на него смотрел генерал. Сбросив с плеч бурку, урядник спрыгнул на землю и вытянулся. Тут же у дверцы появился офицер.

— Какой части казак? — спросил генерал.

— Охотник осетинского дивизиона,— отчеканил. Бабу.

— Охотник! Молодец-герой! Куда же ты спешишь?

— Воевать! На Шипку иду!

Из глубины кареты послышался голос:

— Какой красавец под ним, однако! Спросите, не уступит ли он своего коня?

Офицер наклонился:

— Слушаюсь, Ваше высочество!

Он отвел в сторону Бабу и с нескрываемым восхищением стал рассматривать коня. Бабу это не понравилось, хотя он понял, что в карете сам главнокомандующий и хочет приобрести коня. Бесцеремонность офицера задела его самолюбие.

— Продай коня,— без предисловий сказал офицер.— Его императорское высочество купит. Сколько ты желаешь за него?

— Нэ продаю!

Офицер удивился и даже отступил:

— Как? Главнокомандующий...

— Нэт! Нэ хочу!

В карете слышали этот разговор и засмеялись. Офицер, смутившись, поспешно оглянулся.

— Голубчик, не горячись, под тобой убьют коня, и деньги пропадут,— сказал генерал.— Уступи, добрый молодец, коня своему главнокомандующему.

И Бабу смягчился; в самом деле, зачем ему рисковать.

— Хорошо, сто полуимпериалов!

— О, это многовато,— воскликнул офицер.

И снова в разговор вмешался генерал.

— Не торопитесь, голубчик. Возьмите деньги и уплатите,— голос генерала звучал повелительно.

Офицер отсчитал Бабу сто полуимпериалов золотом, и конь перешел к главнокомандующему. В последнюю минуту Бабу не выдержал и обнял коня за шею. Но офицер отстранил его, и Бабу с презрением посмотрел на него, словно тот был виноват в том, что он расстается с конем.

Захлопнулась дверь кареты, офицер передал коня казаку, а Бабу остался на дороге. Вдруг он сорвался с места и побежал по дороге вслед за каретой.

— Стой! Эй, стой!

Но разве его могли услышать?..

Пластуны задержали Бабу и привели к старшему наряда, усатому, заросшему щетиной унтер-офицеру. Тот подозрительно оглядел Бабу и строго спросил, кто он и чего ради оказался перед позициями. А Бабу, счастливый оттого, что пробрался на Шипку, стоял и улыбался. Это вывело унтер-офицера из себя. И все ,же Бабу не спеша снял с плеч бурку, бросил к ногам, потом распахнул полушубок, и пластуны переглянулись: на груди Бабу сверкнули ордена.

— Ишь ты, Георгия имеет!

Бабу понял, что произвел впечатление, и попросил отвести его к генералу, которому он желал сообщить нечто важное.

В штабе Радецкого он коротко рассказал о себе дежурному адъютанту и положил перед ним свидетельство Сербского военного Министерства.

Выслушав Бабу, офицер ответил, что незачем тревожить генерала, и дал письменное распоряжение командиру пластунов зачислить урядника Кониева на все виды довольствия.

Так Бабу попал под начало к тому же унтер-офицеру, что сопровождал его в штаб.

Не успели они вернуться на позицию, как турецкая батарея открыла огонь.

— Ишь, как тебя приветствуют, басурманы проклятые,— пробасил унтер.

Стреляли с высоты св. Николая. Снаряды ложились, не причиняя урона русским.

... С тех пор прошло много дней. На Шипке вьюжило день и ночь. А когда прояснялось небо, турки палили со всех орудий и наступали на позиции цепь за цепью, зверея оттого, что не могут сломить сопротивление русских.

И чем злее были морозы и яростнее атаки неприятеля, тем упорнее оборонялись защитники Шипки. Они в бою забывали о голоде, сне.