Витраж, которой предстояло освятить, был работы современного художника и выполнен в общем духе часовни. На нем была изображена фигура святой с именем Олива Стерджес Риду, написанным готическим шрифтом, даты рождения и смерти и надпись на латыни. Мы стояли перед ним в благоговейном молчании, нарушаемом только редкими восхищенными замечаниями. Несколько минут спустя мы расселись в ожидании службы, провести которую предстояло школьному капеллану. В наши дни это был высокий представительный мужчина средних лет, канонник городского собора, и все мы были тайно или открыто в него влюблены. Тогда его прихода ждали с нетерпением, но сейчас – возможно, к лучшему – дела обстояли иначе, поскольку капелланом оказался суетливый человечек, лысый и в пенсне. Он отслужил неспешно и подобающе и произнес короткую речь, превознося добродетели мисс Риду – Стердж, как мы называли ее по второму имени. Внезапно я была тронута, и у меня защипало глаза. Стердж была хорошей женщиной и очень хорошо ко мне относилась, а еще у нее было острое чувство абсурдного, которого я не умела оценить, пока не повзрослела. Я вообразила себе, как она теперь улыбается нам с какой-то разновидности небес – возможно, чуточку сардонически.

На обратном пути мы с Дорой, обе в элегическом настроении, ударились в воспоминания. Мы больше не принижали своих успешных сверстниц и не злорадствовали над неуспешными. В конце концов, сами-то мы каковы? Ни одна не сделала звездной карьеры, и самое главное, ни одна не вышла замуж. В том-то, по сути, все дело. На встречах выпускниц первым делом ищут кольцо на левой руке. Часто, да что там, почти всегда это ничем не примечательное кольцо, иногда всего лишь простой золотой ободок или с очень маленьким тусклым брильянтиком. Вероятно, и муж того же пошиба, но поскольку на встречи мужей с собой не берут, их можно только воображать, и почему-то мне думается, что чужие мужья, которых мы себе представляли, были еще более неинтересными, чем нам казалось.

– Подумать только, кто-то женился на старушке Херст! – сказала Дора, точно прочла мои мысли. – Что, скажите на милость, у нее может быть за муж?

– Нам никогда это не узнать. Недалекий и лысеющий, но очень заботливый и добродушный? Или пожилой пастор, возможно, вдовец? Или кто-то, отличившийся на своем поприще, и к тому же красивый? Он может быть каким угодно.

Повисло меланхоличное молчание. Уже стемнело, поезд шел медленно. Всякий раз, когда я смотрела в окно, мне казалось, что мы проезжаем церковный двор или кладбище.

«В ограде церковной бок о бок стоят, белеют рядками могилы» [18] , – подумалось мне. Но однажды мы проехали большое кладбище: ничего утешительного не было в акрах могильных плит, лишь временами прерываемых какой-нибудь беломраморной фигурой, чьи простертые руки или крылья в сумерках выглядели почти угрожающе.

Листая страницы школьного журнала, я нашла кое-что созвучное моему настроению – некролог выпускницы, учившейся в школе с 1896 по 1901 год. Дороти Гертруда Пайбус, «для друзей Ди Джи или Пай», с ее оживленным личиком, любовью к розыгрышам, неустанными трудами в приходе святого Криспина, а ниже – стихотворение, смущающее своей неуклюжестью, нечто путаное про туманы и горные пики, пожалуй, в духе «Эксельсиора» Лонгфелло… Подробности и туманные отсылки на нечто глубоко личное настолько меня тронули, что я уже не знала, смеяться мне или плакать. Очевидно, мы с Дорой еще не достаточно стары, но, возможно, придет время, когда одна из нас напишет некролог другой, хотя я очень надеялась, что у нас хватит присутствия духа не сочинять стишков.

В одном купе с нами ехала молодая женщина, но мы даже не догадывались, что она тоже из школы, пока Дора случайно с ней не заговорила. Наша попутчица рассказала, что оставила школу в начале войны, а потом служила в женском вспомогательном.

– Мне ужасно повезло, и меня отправили в Италию, – щебетала она. – Поразительное везенье, я провела там больше года.

– А Рокингхема Нейпира вы там не встречали? – от нечего делать спросила я. – Он, кажется, был где-то на адмиральской вилле.

– Знала ли я Роки? Самого обаятельного адъютанта на всем Средиземноморье? Да его все знали!

Я посмотрела на нее с интересом. Казалось, она не из тех, кому довелось пережить какое-нибудь приключение, на ней никто не задержал бы взгляд, но теперь я легко представила ее себе на террасе адмиральской виллы.

– У вас была белая форма, – рискнула предположить я.

– О боже, да! И она всегда некрасиво висела, пока не садилась от стирки или ее не перешивали. Моя на мне поначалу мешком сидела. Через день после прибытия нас пригласили на коктейль на виллу адмирала, и Роки Нейпир был ужасно к нам добр. Понимаете, его обязанностью было обеспечивать адмиралу светскую жизнь и всех очаровывать.

– Уверена, он хорошо с ней справлялся, – пробормотала я.

– О да! – весело подхватила она. – В него то и дело кто-нибудь влюблялся, правда, длилось это обычно месяц или два. Пока девушка не понимала, какой он на самом деле поверхностный человек. Он заводил роман на неделю-другую, а потом бросал бедняжку. Мы из вспомогательного обычно называли себя «игрушками»: иногда нас снимали с нашей полки, стряхивали пыль, осматривали, но потом всегда убирали назад. Конечно, у него была подружка-итальянка, так что понимаете…

– Да, конечно…

Подружка-итальянка? Да, этого следовало ожидать. Интересно, знала ли об этом Елена, обижалась ли она? Но потом я решила, что наивно смотреть на это таким образом.

– Мужчины – очень странные создания, – самодовольно произнесла Дора. – Никогда не знаешь, что они выкинут.

– Да уж, – согласилась я, поскольку это показалось мне самым безопасным определением.

– Разумеется, не все мужчины таковы, – сказала служащая из женского вспомогательного. – В армии есть и очень приятные офицеры.