— У нашего государя сильная хватка. При нём придёт черёд и университету, — уверенно произнёс Пётр Шафиров. — Он ведь тоже самоук, можно сказать. Слышно, учил его грамоте Никита Зотов, шутейный патриарх Прешбургский Иоанникит. Сам только по Псалтири и учен.

— Государь наш к наукам великую жадность имеет, — сказал Кревет, дотоле молчавший. — И уж многих учёных господ превзошёл. Никакими уменьями не гнушается, во всё вникает.

— Коли государство надобно управить, громадное проникновение во все науки и ремесла иметь надобно, — заметил Украинцев. — Государь наш это уразумел, хоть и молод.

Сошлись на том, что государь Пётр Алексеевич есть царь не только природный, но от Бога. А это куда важней. У него ум цепкий, во всё вникающий. Ни батюшка его, ни братец Фёдор Алексеевич таким не обладали. Да и сравнить не с кем. Никто из них, даже столь бывалый человек, как Николай Спафарий, в сравнения не пускался.

— Ежели в гиштории покопаться, то в летописях великую хвалу Ярославу Мудрому прочитать можно. А у греков восточных — Константину Великому.

— Не берусь сравнивать его с Юлием Цезарем, но помяните моё слово, коли он войдёт в возраст зрелости, то слава его будет греметь подобно цезаревой, — выразился Пётр Шафиров.

— Эк куда хватил! — воскликнул Украинцев. — Ты и себя небось в какие-нибудь Солоны [23] метишь.

— Это всё время окутало легендами. И деяния знаменитых людей, окутанные им, возросли в веках, — возразил Пётр.

— Ишь ты, как цветисто выразился, — удивился Спафарий, — возьму тебя в помощники, хотя я тоже порою столь высокопарен в своих сочинениях.

— Да уж, да уж, — подтвердил Шафиров-старший, — я твои сочинения с трудом разбираю.

— А ведь Петрушка прав, — неожиданно вмешался Кревет. — Слышно, государь наш собрался в европейские страны отправиться. Вот наберётся там знаний, наглядится да наслушается, а он дивно переимчив, и на Москве всё ещё лучше заведёт.

— Вот-вот! — обрадовался Пётр. — У него главное впереди. Он всё перетряхнёт — такая уж у него хватка.

Впрочем, разномыслящих среди собеседников приказных не было. Молодой царь всеми ценился высоко. Даже теми, кто оплакивал участь князя Василия Голицына, а таких было немало меж дьяков и подьячих. От молодого государя многого ожидали, он был ныне притчей во языцех, как говорили в старину.

Ждали прежде всего перемен в управлении. Приметы были: царь перестал считаться с родовитым боярством, заседавшим в Думе. У него были свои советчики вроде Лефорта, Головина и других, в основном иноземцев. Да и досуги свои Пётр всё больше проводил в Немецкой слободе. И уж обликом стал походить на немца: обрился-оголился, щеголял в иноземном камзоле, долговязые ноги в чулках, башмаки от сапожников-иноземцев. И изъясняться стал наподобие немчина, вставляя в речь немецкие да голландские слова. Мудрено как-то.

— А что будет, — думали ревнители московской старины, — коли государь отправится в дальние страны? Он тогда, по возвращении оттуда, вовсе перестанет говорить по-российски. Насмотрится там и всё переменит на тамошний образец — он ведь с такою ухваткой не поглядит, что осрамит.

И вообще только самые приближённые к царю люди знали, что у него на уме. Да и то прямо сказать, иной раз приводили в смущение неожиданные планы царя.

Одно уж было точно решено: Азов непременно должен быть отворен для Руси. Пётр объявил, что не отступится, но его возьмёт. Такового афронта он не мог снести. Князь Василий с его неудачными крымскими походами стоял перед ним как укор. Он его хулил за неудачи, за растраты, а сам, сам... Сам осрамился, возвратясь как ни в чём не бывало. А ведь он столь же великий урон потерпел, как и опальный князь.

Велено было со всем тщанием готовиться к новому походу. Притом не отлагая. Самого себя не повысил в чине: как был бомбардир, так и остался. Не за что было производить в вышний.

И в Посольском приказе ждали перемен, о которых уж давно ходят слухи. Но, видно, молодому государю было не до них. Более всего его занимал Азов и жгло нестерпимое чувство ретирады [24] , собственно, первой в его недолгой жизни. Он был чрезвычайно самолюбив, государь великий Пётр Алексеевич. Велик умом, велик и ростом.

Боярин же Лев Кириллович Нарышкин в посольские дела особо не вникал, потому как по доверенности своего племянника царя почитал себя вторым лицом в государстве и вёл жизнь бражную, праздную и рассеянную. Он охотно принимал советы, всё более от думного дьяка Емельяна Украинцева, которому доверял более остальных приказных.

А Емельяну более всего досаждали дела Украины. Гетман Иван Мазепа был человек не очень уживчивый и постоянно обременял своими жалобами посольских и самого Льва Кирилловича. Тот призывал Украинцева, говоря ему: